Other Translations: Deutsch , English
From:
Majjhima Nikāya 36 Мадджхима Никая 36
Mahāsaccakasutta Большая беседа с Саччакой
Evaṁ me sutaṁ—Так я слышал.
ekaṁ samayaṁ bhagavā vesāliyaṁ viharati mahāvane kūṭāgārasālāyaṁ. Однажды Благословенный проживал в Весали, в Великом лесу, в Зале С Остроконечной Крышей.
Tena kho pana samayena bhagavā pubbaṇhasamayaṁ sunivattho hoti pattacīvaramādāya vesāliṁ piṇḍāya pavisitukāmo. И затем, утром, Благословенный оделся, взял чашу и внешнее одеяние и хотел пойти в Весали за подаяниями.
Atha kho saccako nigaṇṭhaputto jaṅghāvihāraṁ anucaṅkamamāno anuvicaramāno yena mahāvanaṁ kūṭāgārasālā tenupasaṅkami. И тогда Саччака, сын нигантхов, ходил и бродил, чтобы размяться, и направился к Залу С Остроконечной Крышей в Великом лесу.
Addasā kho āyasmā ānando saccakaṁ nigaṇṭhaputtaṁ dūratova āgacchantaṁ. Достопочтенный Ананда, заметив его издали,
Disvāna bhagavantaṁ etadavoca: обратился к Благословенному:
“ayaṁ, bhante, saccako nigaṇṭhaputto āgacchati bhassappavādako paṇḍitavādo sādhusammato bahujanassa. – Уважаемый, сюда идёт Саччака, сын нигантхов, – спорщик и умелый оратор, которого многие считают святым.
Eso kho, bhante, avaṇṇakāmo buddhassa, avaṇṇakāmo dhammassa, avaṇṇakāmo saṅghassa. Он хочет опозорить Будду, Дхамму, Сангху.
Sādhu, bhante, bhagavā muhuttaṁ nisīdatu anukampaṁ upādāyā”ti. Было бы хорошо, если бы Благословенный из сострадания [к нему] присел бы на минуту.
Nisīdi bhagavā paññatte āsane. И Благословенный сел на подготовленное сиденье.
Atha kho saccako nigaṇṭhaputto yena bhagavā tenupasaṅkami; upasaṅkamitvā bhagavatā saddhiṁ sammodi, sammodanīyaṁ kathaṁ sāraṇīyaṁ vītisāretvā ekamantaṁ nisīdi. Ekamantaṁ nisinno kho saccako nigaṇṭhaputto bhagavantaṁ etadavoca: Тогда Саччака, сын нигантхов, подошёл к Благословенному и обменялся с ним приветствиями. После обмена вежливыми приветствиями и любезностями он сел рядом и сказал Благословенному:
“Santi, bho gotama, eke samaṇabrāhmaṇā kāyabhāvanānuyogamanuyuttā viharanti, no cittabhāvanaṁ. – Господин Готама, есть некоторые жрецы и отшельники, которые живут, стремясь к развитию тела, но не к развитию ума.
Phusanti hi te, bho gotama, sārīrikaṁ dukkhaṁ vedanaṁ. Их касается болезненное телесное чувство.
Bhūtapubbaṁ, bho gotama, sārīrikāya dukkhāya vedanāya phuṭṭhassa sato ūrukkhambhopi nāma bhavissati, hadayampi nāma phalissati, uṇhampi lohitaṁ mukhato uggamissati, ummādampi pāpuṇissati cittakkhepaṁ. В прошлом случалось, что когда одного [из таких отшельников] касалось болезненное телесное чувство, его бёдра становились жёсткими, его сердце разрывалось, горячая кровь хлестала изо рта, он сходил с ума, становился обезумевшим.
Tassa kho etaṁ, bho gotama, kāyanvayaṁ cittaṁ hoti, kāyassa vasena vattati. Так, его ум был подчинён его телу, тело владычествовало над ним.
Taṁ kissa hetu? И почему?
Abhāvitattā cittassa. Потому что ум не был развит.
Santi pana, bho gotama, eke samaṇabrāhmaṇā cittabhāvanānuyogamanuyuttā viharanti, no kāyabhāvanaṁ. Затем, есть жрецы и отшельники, которые живут, стремясь к развитию ума, но не к развитию тела.
Phusanti hi te, bho gotama, cetasikaṁ dukkhaṁ vedanaṁ. Их касается болезненное умственное чувство.
Bhūtapubbaṁ, bho gotama, cetasikāya dukkhāya vedanāya phuṭṭhassa sato ūrukkhambhopi nāma bhavissati, hadayampi nāma phalissati, uṇhampi lohitaṁ mukhato uggamissati, ummādampi pāpuṇissati cittakkhepaṁ. В прошлом случалось, что когда одного [из таких отшельников] касалось болезненное умственное чувство, его бёдра становились жёсткими, его сердце разрывалось, горячая кровь хлестала изо рта, он сходил с ума, становился обезумевшим.
Tassa kho eso, bho gotama, cittanvayo kāyo hoti, cittassa vasena vattati. ак, его тело было подчинено его уму, ум владычествовал над ним.
Taṁ kissa hetu? И почему?
Abhāvitattā kāyassa. Потому что тело не было развито.
Tassa mayhaṁ, bho gotama, evaṁ hoti: Господин Готама, мысль пришла ко мне:
‘addhā bhoto gotamassa sāvakā cittabhāvanānuyogamanuyuttā viharanti, no kāyabhāvanan’”ti. «Вне сомнений, ученики господина Готамы живут, стремясь к развитию ума, но не развитию тела».
“Kinti pana te, aggivessana, kāyabhāvanā sutā”ti? – Но, Аггивессана, что ты узнал о развитии тела?
“Seyyathidaṁ—Есть, к примеру,
nando vaccho, kiso saṅkicco, makkhali gosālo—Нанда Ваччха, Киса Санкичча и Маккхали Госала.
etehi, bho gotama, acelakā muttācārā hatthāpalekhanā naehibhaddantikā natiṭṭhabhaddantikā na abhihaṭaṁ na uddissakataṁ na nimantanaṁ sādiyanti, Эти аскеты ходят голыми, отвергают условности, лижут свои руки, не идут, когда их зовут, не остаются, когда их просят. Они не принимают пищу, поднесённую им или специально приготовленную для них, не принимают приглашения на обед.
te na kumbhimukhā paṭiggaṇhanti na kaḷopimukhā paṭiggaṇhanti na eḷakamantaraṁ na daṇḍamantaraṁ na musalamantaraṁ na dvinnaṁ bhuñjamānānaṁ na gabbhiniyā na pāyamānāya na purisantaragatāya na saṅkittīsu na yattha sā upaṭṭhito hoti na yattha makkhikā saṇḍasaṇḍacārinī, na macchaṁ na maṁsaṁ na suraṁ na merayaṁ na thusodakaṁ pivanti. Они не принимают ничего из горшка или чаши, через порог, через палку, через пестик [ступы]. [Не принимают] ничего от двух обедающих [вместе] людей, от беременной женщины, от кормящей женщины, от женщины среди мужчин. [Не принимают] ничего с того места, где объявлено о раздаче еды, с того места, где сидит собака или где летают мухи. Они не принимают рыбу или мясо. Они не пьют спиртного, вина или забродивших напитков.
Te ekāgārikā vā honti ekālopikā, dvāgārikā vā honti dvālopikā …pe… sattāgārikā vā honti sattālopikā. Они ограничивают себя одним домом [во время сбора подаяний] и одним небольшим кусочком пищи, или двумя домами и двумя небольшими кусочками… семью домами и семью небольшими кусочками пищи.
Ekissāpi dattiyā yāpenti, dvīhipi dattīhi yāpenti …pe… sattahipi dattīhi yāpenti. Они едят только одно блюдце еды в день, два… семь блюдец еды в день.
Ekāhikampi āhāraṁ āhārenti, dvīhikampi āhāraṁ āhārenti …pe… sattāhikampi āhāraṁ āhārenti. Iti evarūpaṁ addhamāsikampi pariyāyabhattabhojanānuyogamanuyuttā viharantī”ti. Они принимают пищу только один раз в день, один раз в два дня… один раз в семь дней, и так вплоть до двух недель. Они пребывают, следуя практике приёма пищи в установленные промежутки.
“Kiṁ pana te, aggivessana, tāvatakeneva yāpentī”ti? – Но, Аггивессана, выживают ли они только на этом?
“No hidaṁ, bho gotama. – Нет, господин Готама.
Appekadā, bho gotama, uḷārāni uḷārāni khādanīyāni khādanti, uḷārāni uḷārāni bhojanāni bhuñjanti, uḷārāni uḷārāni sāyanīyāni sāyanti, uḷārāni uḷārāni pānāni pivanti. Иногда они употребляют великолепную твёрдую пищу, едят великолепную нетвёрдую пищу, пробуют превосходные деликатесы, пьют превосходные напитки.
Te imaṁ kāyaṁ balaṁ gāhenti nāma, brūhenti nāma, medenti nāmā”ti. Так они вновь обретают силу, укрепляют себя, откармливаются.
“Yaṁ kho te, aggivessana, purimaṁ pahāya pacchā upacinanti, evaṁ imassa kāyassa ācayāpacayo hoti. – То, что они ранее отбрасывали, Аггивессана, после они подбирают вновь. Вот как [в их случае] имеет место убывание и возрастание тела.
Kinti pana te, aggivessana, cittabhāvanā sutā”ti? Но что ты узнал, Аггивессана, о развитии ума?
Cittabhāvanāya kho saccako nigaṇṭhaputto bhagavatā puṭṭho samāno na sampāyāsi. Но Саччака, сын нигантхов, будучи спрошен Благословенным о развитии ума, не смог ответить.
Atha kho bhagavā saccakaṁ nigaṇṭhaputtaṁ etadavoca: Тогда Благословенный сказал ему:
“yāpi kho te esā, aggivessana, purimā kāyabhāvanā bhāsitā sāpi ariyassa vinaye no dhammikā kāyabhāvanā. “The development of physical endurance that you have described is not the legitimate development of physical endurance in the noble one’s training.
Kāyabhāvanampi kho tvaṁ, aggivessana, na aññāsi, kuto pana tvaṁ cittabhāvanaṁ jānissasi? – То, о чём ты сейчас только что рассказал как о развитии тела, Аггивессана, не является развитием тела в соответствии с Дхаммой в Дисциплине Благородных.
Api ca, aggivessana, yathā abhāvitakāyo ca hoti abhāvitacitto ca, bhāvitakāyo ca hoti bhāvitacitto ca. Поскольку ты не знаешь, что такое развитие тела, как можешь ты знать о том, что такое развитие ума? Тем не менее, Аггивессана, что касается того, каким образом кто-либо неразвит в теле и неразвит в уме, а также развит в теле и развит в уме,
Taṁ suṇāhi, sādhukaṁ manasi karohi, bhāsissāmī”ti. то слушай внимательно. Я буду говорить.
“Evaṁ, bho”ti kho saccako nigaṇṭhaputto bhagavato paccassosi. – Да, господин, – ответил Саччака, сын нигантхов.
Bhagavā etadavoca: Благословенный сказал:
“Kathañca, aggivessana, abhāvitakāyo ca hoti abhāvitacitto ca? – Аггивессана, и каким образом кто-либо неразвит в теле и неразвит в уме?
Idha, aggivessana, assutavato puthujjanassa uppajjati sukhā vedanā. Вот, Аггивессана, приятное чувство возникает в необученном заурядном человеке.
So sukhāya vedanāya phuṭṭho samāno sukhasārāgī ca hoti sukhasārāgitañca āpajjati. Когда его касается приятное чувство, он вожделеет к приятному, продолжает вожделеть к приятному.
Tassa sā sukhā vedanā nirujjhati. [Затем] приятное чувство прекращается.
Sukhāya vedanāya nirodhā uppajjati dukkhā vedanā. С прекращением приятного чувства возникает болезненное чувство.
So dukkhāya vedanāya phuṭṭho samāno socati kilamati paridevati urattāḷiṁ kandati sammohaṁ āpajjati. Когда его касается это болезненное чувство, он печалится, горюет и плачет, бьёт себя в грудь, становится обезумевшим.
Tassa kho esā, aggivessana, uppannāpi sukhā vedanā cittaṁ pariyādāya tiṭṭhati abhāvitattā kāyassa, uppannāpi dukkhā vedanā cittaṁ pariyādāya tiṭṭhati abhāvitattā cittassa. Когда это приятное чувство возникло в нём, оно наводняет его ум и остаётся, поскольку его тело не развито. Когда это болезненное чувство возникло в нём, оно наводняет его ум и остаётся, поскольку его ум не развит.
Yassa kassaci, aggivessana, evaṁ ubhatopakkhaṁ uppannāpi sukhā vedanā cittaṁ pariyādāya tiṭṭhati abhāvitattā kāyassa, uppannāpi dukkhā vedanā cittaṁ pariyādāya tiṭṭhati abhāvitattā cittassa, evaṁ kho, aggivessana, abhāvitakāyo ca hoti abhāvitacitto ca. Любой, в ком в такой двойной манере возникшее приятное чувство наводняет его ум и остаётся, поскольку тело не развито, и возникшее болезненное чувство наводняет его ум и остаётся, поскольку ум не развит, – неразвит в теле и неразвит в уме.
Kathañca, aggivessana, bhāvitakāyo ca hoti bhāvitacitto ca? И каким образом, Аггивессана, кто-либо развит в теле и развит в уме?
Idha, aggivessana, sutavato ariyasāvakassa uppajjati sukhā vedanā. Вот, Аггивессана, приятное чувство возникает в хорошо обученном благородном ученике.
So sukhāya vedanāya phuṭṭho samāno na sukhasārāgī ca hoti, na sukhasārāgitañca āpajjati. Когда его касается приятное чувство, он не вожделеет к приятному, не продолжает вожделеть к приятному.
Tassa sā sukhā vedanā nirujjhati. [Затем] его приятное чувство прекращается.
Sukhāya vedanāya nirodhā uppajjati dukkhā vedanā. С прекращением приятного чувства возникает болезненное чувство.
So dukkhāya vedanāya phuṭṭho samāno na socati na kilamati na paridevati na urattāḷiṁ kandati na sammohaṁ āpajjati. Когда его касается болезненное чувство, он не печалится, не горюет и не плачет, не бьёт себя в грудь, не становится обезумевшим.
Tassa kho esā, aggivessana, uppannāpi sukhā vedanā cittaṁ na pariyādāya tiṭṭhati bhāvitattā kāyassa, uppannāpi dukkhā vedanā cittaṁ na pariyādāya tiṭṭhati bhāvitattā cittassa. Когда это приятное чувство возникло в нём, оно не наводняет его ум и не остаётся, поскольку его тело развито. Когда это болезненное чувство возникло в нём, оно не наводняет его ум и не остаётся, потому что ум развит.
Yassa kassaci, aggivessana, evaṁ ubhatopakkhaṁ uppannāpi sukhā vedanā cittaṁ na pariyādāya tiṭṭhati bhāvitattā kāyassa, uppannāpi dukkhā vedanā cittaṁ na pariyādāya tiṭṭhati bhāvitattā cittassa. Evaṁ kho, aggivessana, bhāvitakāyo ca hoti bhāvitacitto cā”ti. Любой, в ком в такой двойной манере возникшее приятное чувство не наводняет его ум и не остаётся, поскольку тело развито, и возникшее болезненное чувство не наводняет его ум и не остаётся, поскольку ум развит, – развит в теле и развит в уме.
“Evaṁ pasanno ahaṁ bhoto gotamassa. – У меня есть [такая] уверенность в господине Готаме:
Bhavañhi gotamo bhāvitakāyo ca hoti bhāvitacitto cā”ti. «Господин Готама развит в теле и развит в уме».
“Addhā kho te ayaṁ, aggivessana, āsajja upanīya vācā bhāsitā, – Что ж, Аггивессана, твои слова резки и неучтивы,
api ca te ahaṁ byākarissāmi. но тем не менее я отвечу тебе.
Yato kho ahaṁ, aggivessana, kesamassuṁ ohāretvā kāsāyāni vatthāni acchādetvā agārasmā anagāriyaṁ pabbajito, taṁ vata me uppannā vā sukhā vedanā cittaṁ pariyādāya ṭhassati, uppannā vā dukkhā vedanā cittaṁ pariyādāya ṭhassatīti netaṁ ṭhānaṁ vijjatī”ti. С тех пор, как я обрил волосы и бороду, надел жёлтые одежды и оставил жизнь домохозяйскую ради жизни бездомной, у возникшего приятного чувства не было возможности наводнить мой ум и остаться, и у возникшего болезненного чувства [также не было возможности] наводнить мой ум и остаться.
“Na hi nūna bhoto gotamassa uppajjati tathārūpā sukhā vedanā yathārūpā uppannā sukhā vedanā cittaṁ pariyādāya tiṭṭheyya; na hi nūna bhoto gotamassa uppajjati tathārūpā dukkhā vedanā yathārūpā uppannā dukkhā vedanā cittaṁ pariyādāya tiṭṭheyyā”ti. – Но, наверное, в господине Готаме [просто] никогда не возникало настолько приятное чувство, что могло бы наводнить его ум и остаться. Наверное, в господине Готаме никогда не возникало настолько болезненное чувство, что могло бы наводнить его ум и остаться.
“Kiñhi no siyā, aggivessana? – Почему же, Аггивессана?
Idha me, aggivessana, pubbeva sambodhā anabhisambuddhassa bodhisattasseva sato etadahosi: Перед моим просветлением, когда я всё ещё был непросветлённым бодхисаттой, я подумал:
‘sambādho gharāvāso rajāpatho, abbhokāso pabbajjā. «Домохозяйская жизнь тесная и пыльная. Бездомная жизнь подобна бескрайним просторам.
Nayidaṁ sukaraṁ agāraṁ ajjhāvasatā ekantaparipuṇṇaṁ ekantaparisuddhaṁ saṅkhalikhitaṁ brahmacariyaṁ carituṁ. Непросто, проживая дома, вести святую жизнь всецело чистую и совершенную, словно отполированная морская раковина.
Yannūnāhaṁ kesamassuṁ ohāretvā kāsāyāni vatthāni acchādetvā agārasmā anagāriyaṁ pabbajeyyan’ti. Что, если я, обрив волосы и бороду и надев жёлтые одежды, оставлю домохозяйскую жизнь ради жизни бездомной?»
So kho ahaṁ, aggivessana, aparena samayena daharova samāno, susukāḷakeso bhadrena yobbanena samannāgato paṭhamena vayasā, akāmakānaṁ mātāpitūnaṁ assumukhānaṁ rudantānaṁ, kesamassuṁ ohāretvā kāsāyāni vatthāni acchādetvā agārasmā anagāriyaṁ pabbajiṁ. И тогда, будучи всё ещё юным, черноволосым молодым человеком, наделённым благословением молодости на первом этапе жизни, я обрил волосы и бороду, надел жёлтые одежды и оставил жизнь домохозяйскую ради жизни бездомной, хотя мои отец и мать желали иного и рыдали с заплаканными лицами.
So evaṁ pabbajito samāno kiṅkusalagavesī anuttaraṁ santivarapadaṁ pariyesamāno yena āḷāro kālāmo tenupasaṅkamiṁ; upasaṅkamitvā āḷāraṁ kālāmaṁ etadavocaṁ: Уйдя в бездомную жизнь, монахи, в поисках благого, ища непревзойдённое состояние высочайшего покоя, я отправился к [отшельнику] Алара Каламе и сказал ему:
‘icchāmahaṁ, āvuso kālāma, imasmiṁ dhammavinaye brahmacariyaṁ caritun’ti. «Друг Калама, я бы хотел вести святую жизнь в этой Дхамме и Винае».
Evaṁ vutte, aggivessana, āḷāro kālāmo maṁ etadavoca: Алара Калама ответил:
‘viharatāyasmā, «Достопочтенный может остаться здесь.
tādiso ayaṁ dhammo yattha viññū puriso nacirasseva sakaṁ ācariyakaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja vihareyyā’ti. Эта Дхамма такова, что мудрец вскоре сможет войти и пребывать в ней, реализовав для себя посредством прямого знания доктрину своего учителя».
So kho ahaṁ, aggivessana, nacirasseva khippameva taṁ dhammaṁ pariyāpuṇiṁ. И вскоре я быстро выучил ту Дхамму.
So kho ahaṁ, aggivessana, tāvatakeneva oṭṭhapahatamattena lapitalāpanamattena ñāṇavādañca vadāmi theravādañca, ‘jānāmi passāmī’ti ca paṭijānāmi, ahañceva aññe ca. До той степени, до которой излагалось его учение посредством простой декламации губами и повторения [заученного], я мог говорить со знанием и уверенностью, и я заявлял: «Я знаю и вижу». И были и другие, кто делал так же.
Tassa mayhaṁ, aggivessana, etadahosi: Я подумал:
‘na kho āḷāro kālāmo imaṁ dhammaṁ kevalaṁ saddhāmattakena sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharāmīti pavedeti, «Не только за счёт одной веры Алара Калама заявляет: «Реализовав для себя посредством прямого знания, я вхожу и пребываю в этой Дхамме».
addhā āḷāro kālāmo imaṁ dhammaṁ jānaṁ passaṁ viharatī’ti. Вне сомнений, Алара Калама [на самом деле] пребывает, зная и видя эту Дхамму».
Atha khvāhaṁ, aggivessana, yena āḷāro kālāmo tenupasaṅkamiṁ; upasaṅkamitvā āḷāraṁ kālāmaṁ etadavocaṁ: Тогда я отправился к Алара Каламе и сказал:
‘kittāvatā no, āvuso kālāma, imaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharāmīti pavedesī’ti? «Друг Алара, каким образом ты заявляешь, что, реализовав для себя посредством прямого знания, ты входишь и пребываешь в этой Дхамме?»
Evaṁ vutte, aggivessana, āḷāro kālāmo ākiñcaññāyatanaṁ pavedesi. В ответ на это он заявил о сфере отсутствия всего
Tassa mayhaṁ, aggivessana, etadahosi: Я подумал:
‘na kho āḷārasseva kālāmassa atthi saddhā, mayhampatthi saddhā; «Не только Алара Калама имеет веру,
na kho āḷārasseva kālāmassa atthi vīriyaṁ, mayhampatthi vīriyaṁ; усердие,
na kho āḷārasseva kālāmassa atthi sati, mayhampatthi sati; осознанность,
na kho āḷārasseva kālāmassa atthi samādhi, mayhampatthi samādhi; сосредоточение
na kho āḷārasseva kālāmassa atthi paññā, mayhampatthi paññā; и мудрость; У меня тоже есть вера, усердие, осознанность, сосредоточение и мудрость.
yannūnāhaṁ yaṁ dhammaṁ āḷāro kālāmo sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharāmīti pavedeti tassa dhammassa sacchikiriyāya padaheyyan’ti. Что, если я постараюсь реализовать Дхамму, о которой Алара Калама заявляет, что входит и пребывает в ней, реализовав для себя посредством прямого знания»?
So kho ahaṁ, aggivessana, nacirasseva khippameva taṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja vihāsiṁ. И вскоре я быстро вошёл и пребывал в той Дхамме, реализовав [её] для себя посредством прямого знания.
Atha khvāhaṁ, aggivessana, yena āḷāro kālāmo tenupasaṅkamiṁ; upasaṅkamitvā āḷāraṁ kālāmaṁ etadavocaṁ: Тогда я отправился к Алара Каламе и сказал ему:
‘ettāvatā no, āvuso kālāma, imaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja pavedesī’ti? «Друг Калама, таким ли образом ты заявляешь, что входишь и пребываешь в этой Дхамме, реализовав [её] для себя посредством прямого знания»?
‘Ettāvatā kho ahaṁ, āvuso, imaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja pavedemī’ti. «Таким образом, друг».
‘Ahampi kho, āvuso, ettāvatā imaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharāmī’ti. «Таким же образом, друг, я также вхожу и пребываю в этой Дхамме, реализовав [её] для себя посредством прямого знания».
‘Lābhā no, āvuso, suladdhaṁ no, āvuso, «Какое благо для нас, друг, какое огромное благо для нас,
ye mayaṁ āyasmantaṁ tādisaṁ sabrahmacāriṁ passāma. что у нас есть такой достопочтенный, как наш товарищ по святой жизни.
Iti yāhaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja pavedemi taṁ tvaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharasi; Та Дхамма, о которой я заявляю, что вхожу и пребываю в ней, реализовав [её] для себя посредством прямого знания, является [той же самой] Дхаммой, в которую ты входишь и пребываешь, реализовав [её] для себя посредством прямого знания.
yaṁ tvaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharasi tamahaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja pavedemi. И та Дхамма, в которую ты входишь и пребываешь, реализовав [её] для себя посредством прямого знания, является [той же самой], о которой я заявляю, что вхожу и пребываю в ней, реализовав [её] для себя посредством прямого знания.
Iti yāhaṁ dhammaṁ jānāmi taṁ tvaṁ dhammaṁ jānāsi; yaṁ tvaṁ dhammaṁ jānāsi tamahaṁ dhammaṁ jānāmi. Так что ты знаешь Дхамму, которую я знаю, и я знаю Дхамму, которую знаешь ты.
Iti yādiso ahaṁ tādiso tuvaṁ, yādiso tuvaṁ tādiso ahaṁ. Каков я, таков и ты.
Ehi dāni, āvuso, ubhova santā imaṁ gaṇaṁ pariharāmā’ti. Ну же, друг, будем теперь вместе вести эту общину [учеников]».
Iti kho, aggivessana, āḷāro kālāmo ācariyo me samāno attano antevāsiṁ maṁ samānaṁ attanā samasamaṁ ṭhapesi, uḷārāya ca maṁ pūjāya pūjesi. Так мой учитель, Алара Калама, поставил меня, своего ученика, наравне с собой, и оказал мне наивысшее почтение.
Tassa mayhaṁ, aggivessana, etadahosi: Но ко мне пришла мысль:
‘nāyaṁ dhammo nibbidāya na virāgāya na nirodhāya na upasamāya na abhiññāya na sambodhāya na nibbānāya saṁvattati, yāvadeva ākiñcaññāyatanūpapattiyā’ti. Эта Дхамма не ведёт к утрате очарованности, к бесстрастию, к прекращению, к покою, к прямому знанию, к просветлению, к ниббане, но [ведёт только] к перерождению в сфере отсутствия всего».
So kho ahaṁ, aggivessana, taṁ dhammaṁ analaṅkaritvā tasmā dhammā nibbijja apakkamiṁ. Не будучи удовлетворённым этой Дхаммой, разочарованный ею, я ушёл.
So kho ahaṁ, aggivessana, kiṅkusalagavesī anuttaraṁ santivarapadaṁ pariyesamāno yena udako rāmaputto tenupasaṅkamiṁ; upasaṅkamitvā udakaṁ rāmaputtaṁ etadavocaṁ: Монахи, будучи всё ещё в поисках благого, ища непревзойдённое состояние высочайшего покоя, я отправился к [отшельнику] Уддака Рамапутте и сказал ему:
‘icchāmahaṁ, āvuso, imasmiṁ dhammavinaye brahmacariyaṁ caritun’ti. «Друг, я бы хотел вести святую жизнь в этой Дхамме и Винае».
Evaṁ vutte, aggivessana, udako rāmaputto maṁ etadavoca: Удакка Рамапутта ответил:
‘viharatāyasmā, «Достопочтенный может оставаться здесь.
tādiso ayaṁ dhammo yattha viññū puriso nacirasseva sakaṁ ācariyakaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja vihareyyā’ti. Эта Дхамма такова, что мудрец вскоре сможет войти и пребывать в ней, реализовав для себя посредством прямого знания доктрину своего учителя».
So kho ahaṁ, aggivessana, nacirasseva khippameva taṁ dhammaṁ pariyāpuṇiṁ. И вскоре я быстро выучил ту Дхамму.
So kho ahaṁ, aggivessana, tāvatakeneva oṭṭhapahatamattena lapitalāpanamattena ñāṇavādañca vadāmi theravādañca, ‘jānāmi passāmī’ti ca paṭijānāmi, ahañceva aññe ca. До той степени, до которой излагалось его учение посредством простой декламации губами и повторения [заученного], я мог говорить со знанием и уверенностью, и я заявлял: «Я знаю и вижу». И были и другие, кто делал также.
Tassa mayhaṁ, aggivessana, etadahosi: Ко мне пришла мысль:
‘na kho rāmo imaṁ dhammaṁ kevalaṁ saddhāmattakena sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharāmīti pavedesi. «Не только за счёт одной веры Рама заявлял: «Реализовав для себя посредством прямого знания я вхожу и пребываю в этой Дхамме».
Addhā rāmo imaṁ dhammaṁ jānaṁ passaṁ vihāsī’ti. Вне сомнений, Рама [на самом деле] пребывал, зная и видя эту Дхамму».
Atha khvāhaṁ, aggivessana, yena udako rāmaputto tenupasaṅkamiṁ; upasaṅkamitvā udakaṁ rāmaputtaṁ etadavocaṁ: Тогда я отправился к Уддака Рамапутте и сказал:
‘kittāvatā no āvuso rāmo imaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharāmīti pavedesī’ti? «Друг, каким образом Рама заявлял, что, реализовав для себя посредством прямого знания, он входил и пребывал в этой Дхамме?»
Evaṁ vutte, aggivessana, udako rāmaputto nevasaññānāsaññāyatanaṁ pavedesi. В ответ на это Уддака Рамапутта заявил о сфере ни-восприятия-ни-не-восприятия.
Tassa mayhaṁ, aggivessana, etadahosi: Ко мне пришла мысль:
‘na kho rāmasseva ahosi saddhā, mayhampatthi saddhā; Не только у Рамы была вера,
na kho rāmasseva ahosi vīriyaṁ, mayhampatthi vīriyaṁ; усердие,
na kho rāmasseva ahosi sati, mayhampatthi sati; осознанность,
na kho rāmasseva ahosi samādhi, mayhampatthi samādhi; сосредоточение,
na kho rāmasseva ahosi paññā, mayhampatthi paññā; и мудрость. У меня тоже есть вера, усердие, осознанность, сосредоточение и мудрость.
yannūnāhaṁ yaṁ dhammaṁ rāmo sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharāmīti pavedesi tassa dhammassa sacchikiriyāya padaheyyan’ti. Что, если я постараюсь реализовать Дхамму, о которой Рама заявлял, что входил и пребывал в ней, реализовав для себя посредством прямого знания»?
So kho ahaṁ, aggivessana, nacirasseva khippameva taṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja vihāsiṁ. И вскоре я быстро вошёл и пребывал в той Дхамме, реализовав [её] для себя посредством прямого знания.
Atha khvāhaṁ, aggivessana, yena udako rāmaputto tenupasaṅkamiṁ; upasaṅkamitvā udakaṁ rāmaputtaṁ etadavocaṁ: Тогда я отправился к Уддака Рамапутте и сказал ему:
‘ettāvatā no āvuso rāmo imaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja pavedesī’ti? Друг, таким ли образом Рама заявлял, что входил и пребывал в этой Дхамме, реализовав [её] для себя посредством прямого знания»?
‘Ettāvatā kho āvuso rāmo imaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja pavedesī’ti. «Таким образом, друг».
‘Ahampi kho, āvuso, ettāvatā imaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharāmī’ti. «Таким же образом, друг, я также вхожу и пребываю в этой Дхамме, реализовав [её] для себя посредством прямого знания»
‘Lābhā no, āvuso, suladdhaṁ no, āvuso, «Какое благо для нас, друг, какое огромной благо для нас,
ye mayaṁ āyasmantaṁ tādisaṁ sabrahmacāriṁ passāma. что у нас есть такой достопочтенный, как наш товарищ по святой жизни.
Iti yaṁ dhammaṁ rāmo sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja pavedesi, taṁ tvaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharasi; yaṁ tvaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharasi, taṁ dhammaṁ rāmo sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja pavedesi. Та Дхамма, о которой Рама заявлял, что входил и пребывал в ней, реализовав [её] для себя посредством прямого знания, является [той же самой] Дхаммой, в которую ты входишь и пребываешь, реализовав [её] для себя посредством прямого знания.И та Дхамма, в которую ты входишь и пребываешь, реализовав [её] для себя посредством прямого знания, является [той же самой], о которой Рама заявлял, что входил и пребывал в ней, реализовав [её] для себя посредством прямого знания.
Iti yaṁ dhammaṁ rāmo abhiññāsi taṁ tvaṁ dhammaṁ jānāsi; yaṁ tvaṁ dhammaṁ jānāsi taṁ dhammaṁ rāmo abhiññāsi. Так что ты знаешь Дхамму, которую знал Рама, и Рама знал Дхамму, которую знаешь ты.
Iti yādiso rāmo ahosi tādiso tuvaṁ; yādiso tuvaṁ tādiso rāmo ahosi. Каков был Рама, таков и ты. Каков ты, таков был и Рама. Ну же, друг, веди теперь эту общину [учеников]».
Ehi dāni, āvuso, tuvaṁ imaṁ gaṇaṁ pariharā’ti. Come now, reverend! You should lead this community.’
Iti kho, aggivessana, udako rāmaputto sabrahmacārī me samāno ācariyaṭṭhāne ca maṁ ṭhapesi, uḷārāya ca maṁ pūjāya pūjesi. Так мой товарищ по святой жизни, Уддака Рамапутта, поставил меня учителем и оказал мне наивысшее почтение.
Tassa mayhaṁ, aggivessana, etadahosi: Но ко мне пришла мысль:
‘nāyaṁ dhammo nibbidāya na virāgāya na nirodhāya na upasamāya na abhiññāya na sambodhāya na nibbānāya saṁvattati, yāvadeva nevasaññānāsaññāyatanūpapattiyā’ti. «Эта Дхамма не ведёт к утрате очарованности, к бесстрастию, к прекращению, к покою, к прямому знанию, к просветлению, к ниббане, но [ведёт только] к перерождению в сфере ни-восприятия-ни-не-восприятия».
So kho ahaṁ, aggivessana, taṁ dhammaṁ analaṅkaritvā tasmā dhammā nibbijja apakkamiṁ. Не будучи удовлетворённым этой Дхаммой, разочарованный ей, я ушёл.
So kho ahaṁ, aggivessana, kiṅkusalagavesī anuttaraṁ santivarapadaṁ pariyesamāno magadhesu anupubbena cārikaṁ caramāno yena uruvelā senānigamo tadavasariṁ. Монахи, будучи всё ещё в поисках благого, ища непревзойдённое состояние высочайшего покоя, я странствовал переходами по стране Магадхов, пока со временем не прибыл в Урувелу, в Сенанигаму.
Tatthaddasaṁ ramaṇīyaṁ bhūmibhāgaṁ, pāsādikañca vanasaṇḍaṁ, nadiñca sandantiṁ setakaṁ supatitthaṁ ramaṇīyaṁ, samantā ca gocaragāmaṁ. Там я увидел чудесную местность с восхитительной рощей, кристально чистой рекой с приятными пологими берегами и близлежащей деревней для сбора подаяний.
Tassa mayhaṁ, aggivessana, etadahosi: Ко мне пришла мысль:
‘ramaṇīyo vata bho bhūmibhāgo, pāsādiko ca vanasaṇḍo, nadī ca sandati setakā supatitthā ramaṇīyā, samantā ca gocaragāmo. «Это чудесная местность с восхитительной рощей, кристально чистой рекой с приятными пологими берегами и с близлежащей деревней для сбора подаяний.
Alaṁ vatidaṁ kulaputtassa padhānatthikassa padhānāyā’ti. Это послужит старанию представителя клана, настроившегося на старание».
So kho ahaṁ, aggivessana, tattheva nisīdiṁ И я сел там, думая:
‘alamidaṁ padhānāyā’ti. «Это послужит старанию».
Apissumaṁ, aggivessana, tisso upamā paṭibhaṁsu anacchariyā pubbe assutapubbā. Затем эти три образа спонтанно пришли ко мне, никогда прежде не слышанные.
Seyyathāpi, aggivessana, allaṁ kaṭṭhaṁ sasnehaṁ udake nikkhittaṁ. Представь, как если бы мокрый кусок дерева лежал в воде,
Atha puriso āgaccheyya uttarāraṇiṁ ādāya: и пришёл бы человек с верхней палкой для розжига, думая:
‘aggiṁ abhinibbattessāmi, tejo pātukarissāmī’ti. «Я разожгу огонь. Я создам тепло».
Taṁ kiṁ maññasi, aggivessana, Как ты думаешь, Аггивессана?
api nu so puriso amuṁ allaṁ kaṭṭhaṁ sasnehaṁ, udake nikkhittaṁ, uttarāraṇiṁ ādāya abhimanthento aggiṁ abhinibbatteyya, tejo pātukareyyā”ti? Смог бы он разжечь огонь и создать тепло трением верхней палки для розжига в мокром куске дерева, лежащем в воде?
“No hidaṁ, bho gotama”. – Нет, господин Готама.
“Taṁ kissa hetu”? И почему?
“Aduñhi, bho gotama, allaṁ kaṭṭhaṁ sasnehaṁ, tañca pana udake nikkhittaṁ. Потому что кусок дерева мокрый и лежит в воде.
Yāvadeva ca pana so puriso kilamathassa vighātassa bhāgī assā”ti. Со временем человека постигли бы усталость и разочарование.
“Evameva kho, aggivessana, ye hi keci samaṇā vā brāhmaṇā vā kāyena ceva cittena ca kāmehi avūpakaṭṭhā viharanti, yo ca nesaṁ kāmesu kāmacchando kāmasneho kāmamucchā kāmapipāsā kāmapariḷāho, so ca ajjhattaṁ na suppahīno hoti, na suppaṭippassaddho, opakkamikā cepi te bhonto samaṇabrāhmaṇā dukkhā tibbā kharā kaṭukā vedanā vedayanti, abhabbāva te ñāṇāya dassanāya anuttarāya sambodhāya. – Так, Аггивессана, и с теми жрецами или отшельниками, которые живут, всё ещё телесно не отлучив себя от чувственных удовольствий, и чьё чувственное желание, увлечение, любовь, жажда и страсть к чувственным удовольствиям не были полностью отброшены и сдержаны внутренне. Даже если эти почтенные жрецы и отшельники испытывают болезненные, мучительные, пронзающие чувства из-за своего старания, они неспособны на знание и видение [а также] и на непревзойдённое просветление. Даже если эти почтенные жрецы и отшельники не испытывают болезненных, мучительных, пронзающих чувств из-за своего старания, они не способны на знание и видение, [а также] и на непревзойдённое просветление.
No cepi te bhonto samaṇabrāhmaṇā opakkamikā dukkhā tibbā kharā kaṭukā vedanā vedayanti, abhabbāva te ñāṇāya dassanāya anuttarāya sambodhāya.
Ayaṁ kho maṁ, aggivessana, paṭhamā upamā paṭibhāsi anacchariyā pubbe assutapubbā. Таким был первый образ, что пришёл ко мне спонтанно, никогда прежде не слышанный.
Aparāpi kho maṁ, aggivessana, dutiyā upamā paṭibhāsi anacchariyā pubbe assutapubbā. Затем, Аггивессана, второй образ спонтанно пришёл ко мне, никогда прежде не слышанный.
Seyyathāpi, aggivessana, allaṁ kaṭṭhaṁ sasnehaṁ, ārakā udakā thale nikkhittaṁ. Представь, как если бы мокрый кусок дерева лежал на сухой земле вдали от воды,
Atha puriso āgaccheyya uttarāraṇiṁ ādāya: и пришёл бы человек с верхней палкой для розжига, думая:
‘aggiṁ abhinibbattessāmi, tejo pātukarissāmī’ti. «Я разожгу огонь. Я создам тепло».
Taṁ kiṁ maññasi, aggivessana, Как ты думаешь, Аггивессана?
api nu so puriso amuṁ allaṁ kaṭṭhaṁ sasnehaṁ, ārakā udakā thale nikkhittaṁ, uttarāraṇiṁ ādāya abhimanthento aggiṁ abhinibbatteyya tejo pātukareyyā”ti? Смог бы он разжечь огонь и создать тепло трением верхней палки для розжига в мокром куске дерева, лежащем на сухой земле вдали от воды?
“No hidaṁ, bho gotama”. – Нет, господин Готама.
“Taṁ kissa hetu”? И почему?
“Aduñhi, bho gotama, allaṁ kaṭṭhaṁ sasnehaṁ, kiñcāpi ārakā udakā thale nikkhittaṁ. Потому что кусок дерева мокрый, хоть и лежит на сухой земле вдали от воды.
Yāvadeva ca pana so puriso kilamathassa vighātassa bhāgī assā”ti. Со временем человека постигли бы усталость и разочарование.
“Evameva kho, aggivessana, ye hi keci samaṇā vā brāhmaṇā vā kāyena ceva cittena ca kāmehi vūpakaṭṭhā viharanti, yo ca nesaṁ kāmesu kāmacchando kāmasneho kāmamucchā kāmapipāsā kāmapariḷāho so ca ajjhattaṁ na suppahīno hoti, na suppaṭippassaddho, opakkamikā cepi te bhonto samaṇabrāhmaṇā dukkhā tibbā kharā kaṭukā vedanā vedayanti, abhabbāva te ñāṇāya dassanāya anuttarāya sambodhāya. No cepi te bhonto samaṇabrāhmaṇā opakkamikā dukkhā tibbā kharā kaṭukā vedanā vedayanti, abhabbāva te ñāṇāya dassanāya anuttarāya sambodhāya. – Так, Аггивессана, и с теми жрецами и отшельниками, которые живут, телесно отлучив себя от чувственных удовольствий, но чьё чувственное желание, увлечение, любовь, жажда и страсть к чувственным удовольствиям не были полностью отброшены и сдержаны внутренне. Даже если эти почтенные жрецы и отшельники испытывают болезненные, мучительные, пронзающие чувства из-за своего старания, они не способны на знание и видение [а также] и на непревзойдённое просветление. Даже если эти почтенные жрецы и отшельники не испытывают болезненных, мучительных, пронзающих чувств из-за своего старания, они не способны на знание и видение [а также] и на непревзойдённое просветление.
Ayaṁ kho maṁ, aggivessana, dutiyā upamā paṭibhāsi anacchariyā pubbe assutapubbā Таким был второй образ, что пришёл ко мне спонтанно, никогда прежде не слышанный.
Aparāpi kho maṁ, aggivessana, tatiyā upamā paṭibhāsi anacchariyā pubbe assutapubbā. Затем, Аггивессана, третий образ спонтанно пришёл ко мне, никогда прежде не слышанный.
Seyyathāpi, aggivessana, sukkhaṁ kaṭṭhaṁ koḷāpaṁ, ārakā udakā thale nikkhittaṁ. Представь, как если бы сухой, высохший кусок дерева лежал на сухой земле вдали от воды,
Atha puriso āgaccheyya uttarāraṇiṁ ādāya: и пришёл бы человек с верхней палкой для розжига, думая:
‘aggiṁ abhinibbattessāmi, tejo pātukarissāmī’ti. «Я разожгу огонь. Я создам тепло».
Taṁ kiṁ maññasi, aggivessana, Как ты думаешь, Аггивессана?
api nu so puriso amuṁ sukkhaṁ kaṭṭhaṁ koḷāpaṁ, ārakā udakā thale nikkhittaṁ, uttarāraṇiṁ ādāya abhimanthento aggiṁ abhinibbatteyya, tejo pātukareyyā”ti? Смог бы он разжечь огонь и создать тепло трением верхней палки для розжига в сухом, высохшем куске дерева, лежащем на сухой земле вдали от воды?
“Evaṁ, bho gotama”. - Да, господин Готама.
“Taṁ kissa hetu”? И почему?
“Aduñhi, bho gotama, sukkhaṁ kaṭṭhaṁ koḷāpaṁ, tañca pana ārakā udakā thale nikkhittan”ti. Потому что кусок дерева сухой, высохший и лежит на сухой земле вдали от воды.
“Evameva kho, aggivessana, ye hi keci samaṇā vā brāhmaṇā vā kāyena ceva cittena ca kāmehi vūpakaṭṭhā viharanti, yo ca nesaṁ kāmesu kāmacchando kāmasneho kāmamucchā kāmapipāsā kāmapariḷāho, so ca ajjhattaṁ suppahīno hoti suppaṭippassaddho, opakkamikā cepi te bhonto samaṇabrāhmaṇā dukkhā tibbā kharā kaṭukā vedanā vedayanti, bhabbāva te ñāṇāya dassanāya anuttarāya sambodhāya. No cepi te bhonto samaṇabrāhmaṇā opakkamikā dukkhā tibbā kharā kaṭukā vedanā vedayanti, bhabbāva te ñāṇāya dassanāya anuttarāya sambodhāya. – Так, Аггивессана, и с теми жрецами и отшельниками, которые живут, телесно отлучив себя от чувственных удовольствий, и чьё чувственное желание, увлечение, любовь, жажда и страсть к чувственным удовольствиям были полностью отброшены и сдержаны внутренне. Даже если эти почтенные жрецы и отшельники испытывают болезненные, мучительные, пронзающие чувства из-за своего старания, они способны на знание и видение [а также] и на непревзойдённое просветление. Даже если эти почтенные жрецы и отшельники не испытывают болезненных, мучительных, пронзающих чувств из-за своего старания, они способны на знание и видение [а также] и на непревзойдённое просветление.
Ayaṁ kho maṁ, aggivessana, tatiyā upamā paṭibhāsi anacchariyā pubbe assutapubbā. Таким был третий образ, что пришёл ко мне спонтанно, никогда прежде неслышанный.
Imā kho maṁ, aggivessana, tisso upamā paṭibhaṁsu anacchariyā pubbe assutapubbā. Таковы были три образа, что пришли ко мне спонтанно, никогда прежде неслышанные.
Tassa mayhaṁ, aggivessana, etadahosi: Я подумалё:
‘yannūnāhaṁ dantebhi dantamādhāya, jivhāya tāluṁ āhacca, cetasā cittaṁ abhiniggaṇheyyaṁ abhinippīḷeyyaṁ abhisantāpeyyan’ti. «Что, если я, стиснув зубы и поджав к нёбу язык, собью, сдержу и сокрушу свой ум своим умом?»
So kho ahaṁ, aggivessana, dantebhi dantamādhāya, jivhāya tāluṁ āhacca, cetasā cittaṁ abhiniggaṇhāmi abhinippīḷemi abhisantāpemi. Так, стиснув зубы и поджав к нёбу язык, я стал сбивать, сдерживать и сокрушать свой ум своим умом.
Tassa mayhaṁ, aggivessana, dantebhi dantamādhāya jivhāya tāluṁ āhacca cetasā cittaṁ abhiniggaṇhato abhinippīḷayato abhisantāpayato kacchehi sedā muccanti. По мере того как я делал так, пот лился ручьём из подмышек.
Seyyathāpi, aggivessana, balavā puriso dubbalataraṁ purisaṁ sīse vā gahetvā khandhe vā gahetvā abhiniggaṇheyya abhinippīḷeyya abhisantāpeyya; Подобно тому как сильный человек, схватив слабого за голову или плечи, мог бы сбивать его, сдерживать и сокрушать, -
evameva kho me, aggivessana, dantebhi dantamādhāya, jivhāya tāluṁ āhacca, cetasā cittaṁ abhiniggaṇhato abhinippīḷayato abhisantāpayato kacchehi sedā muccanti. так и я сбивал, сдерживал и сокрушал свой ум своим умом, и пот лился ручьём из подмышек.
Āraddhaṁ kho pana me, aggivessana, vīriyaṁ hoti asallīnaṁ, upaṭṭhitā sati asammuṭṭhā, sāraddho ca pana me kāyo hoti appaṭippassaddho teneva dukkhappadhānena padhānābhitunnassa sato. И хотя неутомимое усердие было зарождено во мне и утверждена неослабевающая осознанность, моё тело было взволновано и неспокойно, поскольку я был истощён болезненным старанием.
Evarūpāpi kho me, aggivessana, uppannā dukkhā vedanā cittaṁ na pariyādāya tiṭṭhati. Но такое болезненное чувство, что возникло во мне, не наводняло мой ум и не оставалось.
Tassa mayhaṁ, aggivessana, etadahosi: Я подумал:
‘yannūnāhaṁ appāṇakaṁyeva jhānaṁ jhāyeyyan’ti. «Что, если я буду практиковать медитацию не-дыхания?»
So kho ahaṁ, aggivessana, mukhato ca nāsato ca assāsapassāse uparundhiṁ. Так я прекратил вдохи и выдохи носом и ртом.
Tassa mayhaṁ, aggivessana, mukhato ca nāsato ca assāsapassāsesu uparuddhesu kaṇṇasotehi vātānaṁ nikkhamantānaṁ adhimatto saddo hoti. И по мере того как я делал так, громкий звук ветров исходил из моих ушей
Seyyathāpi nāma kammāragaggariyā dhamamānāya adhimatto saddo hoti; Подобно тому как из раздувающихся мехов кузнеца исходит громкий звук, –
evameva kho me, aggivessana, mukhato ca nāsato ca assāsapassāsesu uparuddhesu kaṇṇasotehi vātānaṁ nikkhamantānaṁ adhimatto saddo hoti. точно так же, когда я прекратил вдохи и выдохи носом и ртом, громкий звук ветров исходил из моих ушей.
Āraddhaṁ kho pana me, aggivessana, vīriyaṁ hoti asallīnaṁ upaṭṭhitā sati asammuṭṭhā. Sāraddho ca pana me kāyo hoti appaṭippassaddho teneva dukkhappadhānena padhānābhitunnassa sato. И хотя неутомимое усердие было зарождено во мне и утверждена неослабевающая осознанность, моё тело было взволновано и неспокойно, поскольку я был истощён болезненным старанием.
Evarūpāpi kho me, aggivessana, uppannā dukkhā vedanā cittaṁ na pariyādāya tiṭṭhati. Но такое болезненное чувство, что возникло во мне, не наводняло мой ум и не оставалось.
Tassa mayhaṁ, aggivessana, etadahosi: Ко мне пришла мысль:
‘yannūnāhaṁ appāṇakaṁyeva jhānaṁ jhāyeyyan’ti. «Что, если я дальше буду практиковать медитацию не-дыхания?»
So kho ahaṁ, aggivessana, mukhato ca nāsato ca kaṇṇato ca assāsapassāse uparundhiṁ. Тогда я прекратил вдохи и выдохи носом, ртом и ушами.
Tassa mayhaṁ, aggivessana, mukhato ca nāsato ca kaṇṇato ca assāsapassāsesu uparuddhesu adhimattā vātā muddhani ūhananti. И по мере того как я делал так, жестокие ветры прорезали мою голову.
Seyyathāpi, aggivessana, balavā puriso tiṇhena sikharena muddhani abhimattheyya; Подобно тому, как если бы сильный человек сокрушил мою голову концом острого меча, –
evameva kho me, aggivessana, mukhato ca nāsato ca kaṇṇato ca assāsapassāsesu uparuddhesu adhimattā vātā muddhani ūhananti. точно так же, когда я прекратил вдохи и выдохи носом, ртом и ушами, жестокие ветры прорезали мою голову.
Āraddhaṁ kho pana me, aggivessana, vīriyaṁ hoti asallīnaṁ upaṭṭhitā sati asammuṭṭhā. Sāraddho ca pana me kāyo hoti appaṭippassaddho teneva dukkhappadhānena padhānābhitunnassa sato. И хотя неутомимое усердие было зарождено во мне и утверждена неослабевающая осознанность, моё тело было взволновано и неспокойно, поскольку я был истощён болезненным старанием.
Evarūpāpi kho me, aggivessana, uppannā dukkhā vedanā cittaṁ na pariyādāya tiṭṭhati. Но такое болезненное чувство, что возникло во мне, не наводняло мой ум и не оставалось.
Tassa mayhaṁ, aggivessana, etadahosi: Ко мне пришла мысль:
‘yannūnāhaṁ appāṇakaṁyeva jhānaṁ jhāyeyyan’ti. «Что, если я дальше буду практиковать медитацию не-дыхания?»
So kho ahaṁ, aggivessana, mukhato ca nāsato ca kaṇṇato ca assāsapassāse uparundhiṁ. Тогда я прекратил вдохи и выдохи носом, ртом и ушами.
Tassa mayhaṁ, aggivessana, mukhato ca nāsato ca kaṇṇato ca assāsapassāsesu uparuddhesu adhimattā sīse sīsavedanā honti. По мере того как я делал так, жестокие боли возникали в моей голове.
Seyyathāpi, aggivessana, balavā puriso daḷhena varattakkhaṇḍena sīse sīsaveṭhaṁ dadeyya; Подобно тому, как если бы сильный человек затягивал на моей голове тюрбан из прочных кожаных ремней, –
evameva kho me, aggivessana, mukhato ca nāsato ca kaṇṇato ca assāsapassāsesu uparuddhesu adhimattā sīse sīsavedanā honti. точно так же, когда я прекратил вдохи и выдохи носом, ртом и ушами, жестокие боли возникали в моей голове.
Āraddhaṁ kho pana me, aggivessana, vīriyaṁ hoti asallīnaṁ upaṭṭhitā sati asammuṭṭhā. Sāraddho ca pana me kāyo hoti appaṭippassaddho teneva dukkhappadhānena padhānābhitunnassa sato. И хотя неутомимое усердие было зарождено во мне и утверждена неослабевающая осознанность, моё тело было взволновано и неспокойно, поскольку я был истощён болезненным старанием.
Evarūpāpi kho me, aggivessana, uppannā dukkhā vedanā cittaṁ na pariyādāya tiṭṭhati. Но такое болезненное чувство, что возникло во мне, не наводняло мой ум и не оставалось.
Tassa mayhaṁ, aggivessana, etadahosi: Ко мне пришла мысль:
‘yannūnāhaṁ appāṇakaṁyeva jhānaṁ jhāyeyyan’ti. «Что, если я дальше буду практиковать медитацию не-дыхания?»
So kho ahaṁ, aggivessana, mukhato ca nāsato ca kaṇṇato ca assāsapassāse uparundhiṁ. Тогда я прекратил вдохи и выдохи носом, ртом и ушами.
Tassa mayhaṁ, aggivessana, mukhato ca nāsato ca kaṇṇato ca assāsapassāsesu uparuddhesu adhimattā vātā kucchiṁ parikantanti. По мере того как я делал так, жестокие ветры вскрывали мой живот.
Seyyathāpi, aggivessana, dakkho goghātako vā goghātakantevāsī vā tiṇhena govikantanena kucchiṁ parikanteyya; Подобно тому как если бы умелый мясник или его ученик вскрывали брюхо быка острым мясницким ножом, –
evameva kho me, aggivessana, mukhato ca nāsato ca kaṇṇato ca assāsapassāsesu uparuddhesu adhimattā vātā kucchiṁ parikantanti. точно так же, когда я прекратил вдохи и выдохи носом, ртом и ушами, жестокие ветры вскрывали мой живот.
Āraddhaṁ kho pana me, aggivessana, vīriyaṁ hoti asallīnaṁ upaṭṭhitā sati asammuṭṭhā. Sāraddho ca pana me kāyo hoti appaṭippassaddho teneva dukkhappadhānena padhānābhitunnassa sato. И хотя неутомимое усердие было зарождено во мне и утверждена неослабевающая осознанность, моё тело было взволновано и неспокойно, поскольку я был истощён болезненным старанием.
Evarūpāpi kho me, aggivessana, uppannā dukkhā vedanā cittaṁ na pariyādāya tiṭṭhati. Но такое болезненное чувство, что возникло во мне, не наводняло мой ум и не оставалось.
Tassa mayhaṁ, aggivessana, etadahosi: Ко мне пришла мысль:
‘yannūnāhaṁ appāṇakaṁyeva jhānaṁ jhāyeyyan’ti. «Что, если я дальше буду практиковать медитацию не-дыхания?»
So kho ahaṁ, aggivessana, mukhato ca nāsato ca kaṇṇato ca assāsapassāse uparundhiṁ. Тогда я прекратил вдохи и выдохи носом, ртом и ушами.
Tassa mayhaṁ, aggivessana, mukhato ca nāsato ca kaṇṇato ca assāsapassāsesu uparuddhesu adhimatto kāyasmiṁ ḍāho hoti. По мере того как я делал так, моё тело жестоко горело.
Seyyathāpi, aggivessana, dve balavanto purisā dubbalataraṁ purisaṁ nānābāhāsu gahetvā aṅgārakāsuyā santāpeyyuṁ samparitāpeyyuṁ; Подобно тому как если бы два сильных человека, схватив слабого человека за руки, поджаривали его над ямой с горячими углями, –
evameva kho me, aggivessana, mukhato ca nāsato ca kaṇṇato ca assāsapassāsesu uparuddhesu adhimatto kāyasmiṁ ḍāho hoti. точно так же, когда я прекратил вдохи и выдохи носом, ртом и ушами, в моём теле было жестокое горение.
Āraddhaṁ kho pana me, aggivessana, vīriyaṁ hoti asallīnaṁ upaṭṭhitā sati asammuṭṭhā. Sāraddho ca pana me kāyo hoti appaṭippassaddho teneva dukkhappadhānena padhānābhitunnassa sato. И хотя неутомимое усердие было зарождено во мне и утверждена неослабевающая осознанность, моё тело было взволновано и неспокойно, поскольку я был истощён болезненным старанием.
Evarūpāpi kho me, aggivessana, uppannā dukkhā vedanā cittaṁ na pariyādāya tiṭṭhati. Но такое болезненное чувство, что возникло во мне, не наводняло мой ум и не оставалось.
Apissu maṁ, aggivessana, devatā disvā evamāhaṁsu: Божества, увидев меня, сказали:
‘kālaṅkato samaṇo gotamo’ti. «Отшельник Готама мёртв».
Ekaccā devatā evamāhaṁsu: Другие божества сказали:
‘na kālaṅkato samaṇo gotamo, api ca kālaṁ karotī’ti. «Он не мёртв, но умирает».
Ekaccā devatā evamāhaṁsu: Третьи сказали:
‘na kālaṅkato samaṇo gotamo, napi kālaṁ karoti, arahaṁ samaṇo gotamo, vihāro tveva so arahato evarūpo hotī’ti. «Он ни мёртв, ни умирает, а он – арахант, потому что таким образом живут араханты».
Tassa mayhaṁ, aggivessana, etadahosi: Ко мне пришла мысль:
‘yannūnāhaṁ sabbaso āhārupacchedāya paṭipajjeyyan’ti. «Что, если я буду практиковать полностью без пищи?»
Atha kho maṁ, aggivessana, devatā upasaṅkamitvā etadavocuṁ: Тогда божества пришли ко мне и сказали:
‘mā kho tvaṁ, mārisa, sabbaso āhārupacchedāya paṭipajji. «Почтенный, пожалуйста, не практикуйте полностью без пищи.
Sace kho tvaṁ, mārisa, sabbaso āhārupacchedāya paṭipajjissasi, tassa te mayaṁ dibbaṁ ojaṁ lomakūpehi ajjhohāressāma, tāya tvaṁ yāpessasī’ti. Если вы сделаете так, мы будем вливать через ваши поры кожи божественное питание, и на этом вы выживете».
Tassa mayhaṁ, aggivessana, etadahosi: Тогда я подумал:
‘ahañceva kho pana sabbaso ajajjitaṁ paṭijāneyyaṁ, imā ca me devatā dibbaṁ ojaṁ lomakūpehi ajjhohāreyyuṁ, tāya cāhaṁ yāpeyyaṁ, taṁ mamassa musā’ti. «Если бы я заявил об абсолютном голодании, а эти божества стали бы вливать через поры моей кожи божественное питание, то я солгал бы [сам себе]».
So kho ahaṁ, aggivessana, tā devatā paccācikkhāmi, ‘halan’ti vadāmi. А потому я приказал им уйти, сказав: «Довольно».
Tassa mayhaṁ, aggivessana, etadahosi: Ко мне пришла мысль:
‘yannūnāhaṁ thokaṁ thokaṁ āhāraṁ āhāreyyaṁ, pasataṁ pasataṁ, yadi vā muggayūsaṁ, yadi vā kulatthayūsaṁ, yadi vā kaḷāyayūsaṁ, yadi vā hareṇukayūsan’ti. «Что, если я буду принимать только чуть-чуть пищи за один раз, только горсть бобового супа, супа из чечевицы, супа из вика или супа из гороха?»
So kho ahaṁ, aggivessana, thokaṁ thokaṁ āhāraṁ āhāresiṁ, pasataṁ pasataṁ, yadi vā muggayūsaṁ, yadi vā kulatthayūsaṁ, yadi vā kaḷāyayūsaṁ, yadi vā hareṇukayūsaṁ. Так я принимал только чуть-чуть пищи, только горсть бобового супа, супа из чечевицы, супа из вика или супа из гороха.
Tassa mayhaṁ, aggivessana, thokaṁ thokaṁ āhāraṁ āhārayato, pasataṁ pasataṁ, yadi vā muggayūsaṁ, yadi vā kulatthayūsaṁ, yadi vā kaḷāyayūsaṁ, yadi vā hareṇukayūsaṁ, adhimattakasimānaṁ patto kāyo hoti. Моё тело стало неимоверно истощено.
Seyyathāpi nāma āsītikapabbāni vā kāḷapabbāni vā; evamevassu me aṅgapaccaṅgāni bhavanti tāyevappāhāratāya. Из-за того, что я так мало ел, мои члены тела стали похожи на соединённые части стеблей лозы или стеблей бамбука.
Seyyathāpi nāma oṭṭhapadaṁ; evamevassu me ānisadaṁ hoti tāyevappāhāratāya. Из-за того, что я так мало ел, мои ягодицы стали похожи на верблюжье копыто…
Seyyathāpi nāma vaṭṭanāvaḷī; evamevassu me piṭṭhikaṇṭako uṇṇatāvanato hoti tāyevappāhāratāya. мой позвоночник выступал, словно ожерелье из бусин…
Seyyathāpi nāma jarasālāya gopānasiyo oluggaviluggā bhavanti; evamevassu me phāsuḷiyo oluggaviluggā bhavanti tāyevappāhāratāya. мои рёбра выперли наружу, будто балки старого сарая без крыши…
Seyyathāpi nāma gambhīre udapāne udakatārakā gambhīragatā okkhāyikā dissanti; evamevassu me akkhikūpesu akkhitārakā gambhīragatā okkhāyikā dissanti tāyevappāhāratāya. Из-за того, что я так мало ел, леск моих глаз утонул в глазницах, точно блеск воды, что утонул в глубоком колодце…
Seyyathāpi nāma tittakālābu āmakacchinno vātātapena samphuṭito hoti sammilāto; evamevassu me sīsacchavi samphuṭitā hoti sammilātā tāyevappāhāratāya. Из-за того, что я так мало ел, кожа моей головы сморщилась и иссохла, подобно тому как зелёная горькая тыква высыхает и сморщивается на солнце и ветре.
So kho ahaṁ, aggivessana, udaracchaviṁ parimasissāmīti piṭṭhikaṇṭakaṁyeva pariggaṇhāmi, piṭṭhikaṇṭakaṁ parimasissāmīti udaracchaviṁyeva pariggaṇhāmi, yāvassu me, aggivessana, udaracchavi piṭṭhikaṇṭakaṁ allīnā hoti tāyevappāhāratāya. Из-за того, что я так мало ел, кожа моего живота настолько прилипла к позвоночнику, что когда я трогал живот, то касался также и позвоночника, а когда я трогал позвоночник, то касался также и кожи живота.
So kho ahaṁ, aggivessana, vaccaṁ vā muttaṁ vā karissāmīti tattheva avakujjo papatāmi tāyevappāhāratāya. Из-за того, что я так мало ел, если я мочился или испражнялся, я там же падал лицом вниз.
So kho ahaṁ, aggivessana, imameva kāyaṁ assāsento pāṇinā gattāni anumajjāmi. Tassa mayhaṁ, aggivessana, pāṇinā gattāni anumajjato pūtimūlāni lomāni kāyasmā papatanti tāyevappāhāratāya. Из-за того, что я так мало ел, если я хотел расслабить тело, потерев его части руками, сгнившие у корней волосы выпадали с моего тела по мере того, как я его растирал.
Apissu maṁ, aggivessana, manussā disvā evamāhaṁsu: ‘kāḷo samaṇo gotamo’ti. Люди, видя меня, говорили: «Отшельник Готама – чёрный».
Ekacce manussā evamāhaṁsu: ‘na kāḷo samaṇo gotamo, sāmo samaṇo gotamo’ti. Другие говорили: «Отшельник Готама не чёрный. Он коричневый».
Ekacce manussā evamāhaṁsu: ‘na kāḷo samaṇo gotamo, napi sāmo, maṅguracchavi samaṇo gotamo’ti. Ещё другие говорили: «Отшельник Готама ни чёрный, ни коричневый, а с золотистой кожей».
Yāvassu me, aggivessana, tāva parisuddho chavivaṇṇo pariyodāto upahato hoti tāyevappāhāratāya. Вот как сильно испортился чистый и яркий цвет моей кожи – из-за того, что я так мало ел.
Tassa mayhaṁ, aggivessana, etadahosi: Тогда я подумал:
‘ye kho keci atītamaddhānaṁ samaṇā vā brāhmaṇā vā opakkamikā dukkhā tibbā kharā kaṭukā vedanā vedayiṁsu, etāvaparamaṁ, nayito bhiyyo. «Какие бы жрецы и отшельники в прошлом ни испытывали болезненных, мучительных, пронзающих чувств из-за старания, это [моё болезненное чувство] – наивысшее, сильнее его нет.
Yepi hi keci anāgatamaddhānaṁ samaṇā vā brāhmaṇā vā opakkamikā dukkhā tibbā kharā kaṭukā vedanā vedayissanti, etāvaparamaṁ, nayito bhiyyo. Какие бы жрецы и отшельники будущего ни испытали болезненных, мучительных, пронзающих чувств из-за старания, это [моё болезненное чувство] – наивысшее, сильнее его нет.
Yepi hi keci etarahi samaṇā vā brāhmaṇā vā opakkamikā dukkhā tibbā kharā kaṭukā vedanā vedayanti, etāvaparamaṁ, nayito bhiyyo. Какие бы жрецы и отшельники настоящего ни испытывали болезненных, мучительных, пронзающих чувств из-за старания, это [моё болезненное чувство] – наивысшее, сильнее его нет.
Na kho panāhaṁ imāya kaṭukāya dukkarakārikāya adhigacchāmi uttari manussadhammā alamariyañāṇadassanavisesaṁ. Но этими мучительными аскезами я не достиг какого-либо сверхчеловеческого состояния, какого-либо отличия в знании и видении, достойного благородных.
Siyā nu kho añño maggo bodhāyā’ti? Может ли существовать иной путь к просветлению?»
Tassa mayhaṁ, aggivessana, etadahosi: Ко мне пришла мысль:
‘abhijānāmi kho panāhaṁ pitu sakkassa kammante sītāya jambucchāyāya nisinno vivicceva kāmehi vivicca akusalehi dhammehi savitakkaṁ savicāraṁ vivekajaṁ pītisukhaṁ paṭhamaṁ jhānaṁ upasampajja viharitā. «Я помню, как однажды, когда мой отец из клана Сакьев работал, я сидел в прохладной тени миртового дерева, и тогда, отстранённый от чувственных удовольствий, отстранённый от неблагих состояний [ума], я вошёл и пребывал в первой джхане, которая сопровождалась направлением и удержанием [ума на объекте медитации] с восторгом и удовольствием, что возникли из-за [этой] отстранённости.
Siyā nu kho eso maggo bodhāyā’ti? Могло ли это быть путём к просветлению?»
Tassa mayhaṁ, aggivessana, satānusāri viññāṇaṁ ahosi: Вслед за этим воспоминанием пришло озарение:
‘eseva maggo bodhāyā’ti. «Воистину, это путь к просветлению!»
Tassa mayhaṁ, aggivessana, etadahosi: Ко мне пришла мысль:
‘kiṁ nu kho ahaṁ tassa sukhassa bhāyāmi, yaṁ taṁ sukhaṁ aññatreva kāmehi aññatra akusalehi dhammehī’ti? «Так почему я боюсь этого удовольствия [джханы], которое не имеет ничего общего ни с чувственным удовольствием, ни с неблагими состояниями [ума]?»
Tassa mayhaṁ, aggivessana, etadahosi: Затем я подумал:
‘na kho ahaṁ tassa sukhassa bhāyāmi, yaṁ taṁ sukhaṁ aññatreva kāmehi aññatra akusalehi dhammehī’ti. «Я не боюсь этого удовольствия, ведь оно не имеет ничего общего ни с чувственным удовольствием, ни с неблагими состояниями [ума]».
Tassa mayhaṁ, aggivessana, etadahosi: Затем я подумал:
‘na kho taṁ sukaraṁ sukhaṁ adhigantuṁ evaṁ adhimattakasimānaṁ pattakāyena, yannūnāhaṁ oḷārikaṁ āhāraṁ āhāreyyaṁ odanakummāsan’ti. «Непросто достичь этого удовольствия с настолько истощённым телом. Что, если я приму какую-нибудь твёрдую пищу – немного варёного риса и каши?»
So kho ahaṁ, aggivessana, oḷārikaṁ āhāraṁ āhāresiṁ odanakummāsaṁ. Так я принял твёрдую пищу – немного варёного риса и каши.
Tena kho pana maṁ, aggivessana, samayena pañca bhikkhū paccupaṭṭhitā honti: В то время пять монахов, которые ухаживали за мной, думали:
‘yaṁ kho samaṇo gotamo dhammaṁ adhigamissati, taṁ no ārocessatī’ti. «Если наш отшельник Готама достигнет какого-либо высшего состояния, он скажет нам».
Yato kho ahaṁ, aggivessana, oḷārikaṁ āhāraṁ āhāresiṁ odanakummāsaṁ, atha me te pañca bhikkhū nibbijja pakkamiṁsu: Но когда они увидели, как я ем твёрдую пищу – немного варёного риса и каши, – они в отвращении покинули меня, думая так:
‘bāhulliko samaṇo gotamo, padhānavibbhanto, āvatto bāhullāyā’ti. «Отшельник Готама теперь живёт в роскоши. Он оставил своё старание и вернулся к роскоши».
So kho ahaṁ, aggivessana, oḷārikaṁ āhāraṁ āhāretvā, balaṁ gahetvā, vivicceva kāmehi vivicca akusalehi dhammehi savitakkaṁ savicāraṁ vivekajaṁ pītisukhaṁ paṭhamaṁ jhānaṁ upasampajja vihāsiṁ. И затем, когда я поел твёрдой пищи и восполнил силы, отстранённый от чувственных удовольствий, отстранённый от неблагих состояний [ума], я вошёл и пребывал в первой джхане, которая сопровождалась направлением и удержанием [ума на объекте медитации] с восторгом и удовольствием, что возникли из-за [этой] отстранённости.
Evarūpāpi kho me, aggivessana, uppannā sukhā vedanā cittaṁ na pariyādāya tiṭṭhati. Но такое приятное чувство, что возникло во мне, не наводнило мой ум и не осталось.
Vitakkavicārānaṁ vūpasamā ajjhattaṁ sampasādanaṁ cetaso ekodibhāvaṁ avitakkaṁ avicāraṁ samādhijaṁ pītisukhaṁ dutiyaṁ jhānaṁ upasampajja vihāsiṁ. С угасанием направления и удержания [ума на объекте] я вошёл и пребывал во второй джхане, в которой наличествуют уверенность в себе и единение ума, в которой нет направления и удержания, но есть восторг и удовольствие, что возникли посредством сосредоточения.
Evarūpāpi kho me, aggivessana, uppannā sukhā vedanā cittaṁ na pariyādāya tiṭṭhati. Но такое приятное чувство, что возникло во мне, не наводнило мой ум и не осталось.
Pītiyā ca virāgā upekkhako ca vihāsiṁ, sato ca sampajāno. Sukhañca kāyena paṭisaṁvedesiṁ yaṁ taṁ ariyā ācikkhanti: ‘upekkhako satimā sukhavihārī’ti tatiyaṁ jhānaṁ upasampajja vihāsiṁ. С угасанием восторга я пребывал невозмутимым, осознанным, бдительным, всё ещё ощущая приятное телом. Я вошёл и пребывал в третьей джхане, о которой Благородные говорят так: «Он невозмутим, осознан, находится в приятном пребывании».
Evarūpāpi kho me, aggivessana, uppannā sukhā vedanā cittaṁ na pariyādāya tiṭṭhati. Но такое приятное чувство, что возникло во мне, не наводнило мой ум и не осталось.
Sukhassa ca pahānā dukkhassa ca pahānā, pubbeva somanassadomanassānaṁ atthaṅgamā, adukkhamasukhaṁ upekkhāsatipārisuddhiṁ catutthaṁ jhānaṁ upasampajja vihāsiṁ. С оставлением удовольствия и боли, равно как и с предыдущим угасанием радости и грусти, я вошёл и пребывал в четвёртой джхане, которая является ни-приятной-ни-болезненной, характеризуется чистейшей осознанностью из-за невозмутимости.
Evarūpāpi kho me, aggivessana, uppannā sukhā vedanā cittaṁ na pariyādāya tiṭṭhati. Но такое приятное чувство, что возникло во мне, не наводнило мой ум и не осталось.
So evaṁ samāhite citte parisuddhe pariyodāte anaṅgaṇe vigatūpakkilese mudubhūte kammaniye ṭhite āneñjappatte pubbenivāsānussatiñāṇāya cittaṁ abhininnāmesiṁ. Когда мой ум стал таким сосредоточенным, очищенным, ярким, безупречным, избавленным от недостатков, гибким, податливым, устойчивым и непоколебимым, я направил его к знанию воспоминаний прошлых жизней.
So anekavihitaṁ pubbenivāsaṁ anussarāmi, seyyathidaṁ—ekampi jātiṁ …pe… iti sākāraṁ sauddesaṁ anekavihitaṁ pubbenivāsaṁ anussarāmi. Я вспомнил свои многочисленные прошлые жизни в подробностях и деталях.
Ayaṁ kho me, aggivessana, rattiyā paṭhame yāme paṭhamā vijjā adhigatā; Это было первым истинным знанием, которое я обрёл в первую стражу ночи.
avijjā vihatā, vijjā uppannā; tamo vihato, āloko uppanno; yathā taṁ appamattassa ātāpino pahitattassa viharato. Неведение было выдворено; истинное знание появилось; тьма была выдворена, возник свет – так происходит с тем, кто пребывает прилежным, старательным и решительным.
Evarūpāpi kho me, aggivessana, uppannā sukhā vedanā cittaṁ na pariyādāya tiṭṭhati. Но такое приятное чувство, что возникло во мне, не наводнило мой ум и не осталось.
So evaṁ samāhite citte parisuddhe pariyodāte anaṅgaṇe vigatūpakkilese mudubhūte kammaniye ṭhite āneñjappatte sattānaṁ cutūpapātañāṇāya cittaṁ abhininnāmesiṁ. Когда мой ум стал таким сосредоточенным, очищенным, ярким, безупречным, избавленным от недостатков, гибким, податливым, устойчивым и непоколебимым, я направил его к знанию смерти и перерождения существ.
So dibbena cakkhunā visuddhena atikkantamānusakena satte passāmi cavamāne upapajjamāne hīne paṇīte suvaṇṇe dubbaṇṇe sugate duggate yathākammūpage satte pajānāmi …pe… Божественным глазом, очищенным и превосходящим человеческий, я увидел умирающих и перерождающихся существ. [Я распознал] низших и высочайших, красивых и уродливых, счастливых и несчастных. Я понял, как существа переходят [из жизни в жизнь] в соответствии с их поступками.
ayaṁ kho me, aggivessana, rattiyā majjhime yāme dutiyā vijjā adhigatā; Это было вторым истинным знанием, которое я обрёл в среднюю стражу ночи.
avijjā vihatā, vijjā uppannā; tamo vihato, āloko uppanno; yathā taṁ appamattassa ātāpino pahitattassa viharato. Неведение было выдворено; истинное знание появилось; тьма была выдворена, возник свет – так происходит с тем, кто пребывает прилежным, старательным и решительным.
Evarūpāpi kho me, aggivessana, uppannā sukhā vedanā cittaṁ na pariyādāya tiṭṭhati. Но такое приятное чувство, что возникло во мне, не наводнило мой ум и не осталось.
So evaṁ samāhite citte parisuddhe pariyodāte anaṅgaṇe vigatūpakkilese mudubhūte kammaniye ṭhite āneñjappatte āsavānaṁ khayañāṇāya cittaṁ abhininnāmesiṁ. Когда мой ум стал таким сосредоточенным, очищенным, ярким, безупречным, избавленным от недостатков, гибким, податливым, устойчивым и непоколебимым, я направил его к знанию уничтожения пятен [загрязнений ума].
So ‘idaṁ dukkhan’ti yathābhūtaṁ abbhaññāsiṁ, ‘ayaṁ dukkhasamudayo’ti yathābhūtaṁ abbhaññāsiṁ, ‘ayaṁ dukkhanirodho’ti yathābhūtaṁ abbhaññāsiṁ, ‘ayaṁ dukkhanirodhagāminī paṭipadā’ti yathābhūtaṁ abbhaññāsiṁ. Я напрямую познал в соответствии с действительностью: «Это – страдание… Это – происхождение страдания… Это – прекращение страдания… Это – путь, ведущий к прекращению страдания…
‘Ime āsavā’ti yathābhūtaṁ abbhaññāsiṁ, ‘ayaṁ āsavasamudayo’ti yathābhūtaṁ abbhaññāsiṁ, ‘ayaṁ āsavanirodho’ti yathābhūtaṁ abbhaññāsiṁ, ‘ayaṁ āsavanirodhagāminī paṭipadā’ti yathābhūtaṁ abbhaññāsiṁ. Это – пятна [загрязнений ума]… Это – происхождение пятен [загрязнений]… Это – прекращение пятен… Это – путь, ведущий к прекращению пятен».
Tassa me evaṁ jānato evaṁ passato kāmāsavāpi cittaṁ vimuccittha, bhavāsavāpi cittaṁ vimuccittha, avijjāsavāpi cittaṁ vimuccittha. Когда я узнал и увидел это, мой ум освободился от пятна чувственного желания, от пятна существования, от пятна неведения.
Vimuttasmiṁ vimuttamiti ñāṇaṁ ahosi. Когда он освободился, пришло знание: «Он освобождён».
‘Khīṇā jāti, vusitaṁ brahmacariyaṁ, kataṁ karaṇīyaṁ, nāparaṁ itthattāyā’ti abbhaññāsiṁ. Я напрямую знал: «Рождение уничтожено, святая жизнь прожита, сделано то, что следовало сделать, не будет более появления в каком-либо состоянии существования».
Ayaṁ kho me, aggivessana, rattiyā pacchime yāme tatiyā vijjā adhigatā; Это было третьим истинным знанием, которое я обрёл в последнюю стражу ночи.
avijjā vihatā, vijjā uppannā; tamo vihato, āloko uppanno; yathā taṁ appamattassa ātāpino pahitattassa viharato. Неведение было выдворено; истинное знание появилось; тьма была выдворена, возник свет – так происходит с тем, кто пребывает прилежным, старательным и решительным.
Evarūpāpi kho me, aggivessana, uppannā sukhā vedanā cittaṁ na pariyādāya tiṭṭhati. Но такое приятное чувство, что возникло во мне, не наводнило мой ум и не осталось.
Abhijānāmi kho panāhaṁ, aggivessana, anekasatāya parisāya dhammaṁ desetā. Аггивессана, я вспоминаю, что обучал Дхамме собрание из многих сотен [людей],
Apissu maṁ ekameko evaṁ maññati: и даже в этом случае каждый из них думает обо мне:
‘mamevārabbha samaṇo gotamo dhammaṁ desetī’ti. «Отшельник Готама даёт учение по Дхамме специально для меня».
Na kho panetaṁ, aggivessana, evaṁ daṭṭhabbaṁ; Но не стоит так думать.
yāvadeva viññāpanatthāya tathāgato paresaṁ dhammaṁ deseti. Татхагата учит Дхамме других только для того, чтобы дать им знание.
So kho ahaṁ, aggivessana, tassāyeva kathāya pariyosāne, tasmiṁyeva purimasmiṁ samādhinimitte ajjhattameva cittaṁ saṇṭhapemi sannisādemi ekodiṁ karomi samādahāmi, yena sudaṁ niccakappaṁ viharāmī”ti. Когда наставление окончено, я внутренне утверждаю ум, успокаиваю его, привожу к единению, сосредоточиваю его на том самом образе сосредоточения, что и прежде, в котором я постоянно пребываю.
“Okappaniyametaṁ bhoto gotamassa yathā taṁ arahato sammāsambuddhassa. – В этом вопросе господину Готаме можно поверить, как совершенному и полностью просветлённому.
Abhijānāti kho pana bhavaṁ gotamo divā supitā”ti? Но помнит ли господин Готама, чтобы он спал днём?
“Abhijānāmahaṁ, aggivessana, gimhānaṁ pacchime māse pacchābhattaṁ piṇḍapātapaṭikkanto catugguṇaṁ saṅghāṭiṁ paññapetvā dakkhiṇena passena sato sampajāno niddaṁ okkamitā”ti. – Я припоминаю, Аггивессана, что в прошлом месяце жаркого сезона, после принятия пищи, вернувшись с моего хождения за подаяниями, сложив своё внешнее одеяние вчетверо, я лёг на правый бок и заснул, будучи осознанным и бдительным.
“Etaṁ kho, bho gotama, eke samaṇabrāhmaṇā sammohavihārasmiṁ vadantī”ti? – Некоторые жрецы и отшельники, господин Готама, считают подобное пребыванием в заблуждении.
“Na kho, aggivessana, ettāvatā sammūḷho vā hoti asammūḷho vā. – Это не тот способ [которым можно узнать], является ли кто-либо заблуждающимся или незаблуждающимся, Аггивессана.
Api ca, aggivessana, yathā sammūḷho ca hoti asammūḷho ca, Что касается того, кто является заблуждающимся или незаблуждающимся,
taṁ suṇāhi, sādhukaṁ manasi karohi, bhāsissāmī”ti. то слушай внимательно то, о чём я буду говорить.
“Evaṁ, bho”ti kho saccako nigaṇṭhaputto bhagavato paccassosi. – Да, господин, – ответил Саччака, сын нигантхов.
Bhagavā etadavoca: Благословенный сказал следующее:
“Yassa kassaci, aggivessana, ye āsavā saṅkilesikā ponobbhavikā sadarā dukkhavipākā āyatiṁ jātijarāmaraṇiyā appahīnā, tamahaṁ ‘sammūḷho’ti vadāmi. – Того, в ком не отброшены пятна, что загрязняют, ведут к новому существованию, создают проблемы, созревают в страдании, ведут к будущему рождению, старению и смерти, – вот кого я называю заблуждающимся.
Āsavānañhi, aggivessana, appahānā sammūḷho hoti. Ведь из-за не-оставления пятен [загрязнений ума] человек является заблуждающимся.
Yassa kassaci, aggivessana, ye āsavā saṅkilesikā ponobbhavikā sadarā dukkhavipākā āyatiṁ jātijarāmaraṇiyā pahīnā, tamahaṁ ‘asammūḷho’ti vadāmi. Того, в ком отброшены пятна, что загрязняют, ведут к новому существованию, создают проблемы, созревают в страдании, ведут к будущему рождению, старению и смерти, – вот кого я называю незаблуждающимся.
Āsavānañhi, aggivessana, pahānā asammūḷho hoti. Ведь из-за оставления пятен человек является незаблуждающимся.
Tathāgatassa kho, aggivessana, ye āsavā saṅkilesikā ponobbhavikā sadarā dukkhavipākā āyatiṁ jātijarāmaraṇiyā pahīnā ucchinnamūlā tālāvatthukatā anabhāvaṅkatā āyatiṁ anuppādadhammā. В Татхагате, Аггивессана, пятна, что загрязняют, ведут к новому существованию, создают проблемы, созревают в страдании, ведут к будущему рождению, старению и смерти, – были отброшены, срезаны под корень, сделаны подобными обрубку пальмы, уничтожены так, что не смогут возникнуть в будущем.
Seyyathāpi, aggivessana, tālo matthakacchinno abhabbo puna virūḷhiyā; Подобно тому, как если обрезать верхушку пальмы, она не будет дальше расти, –
evameva kho, aggivessana, tathāgatassa ye āsavā saṅkilesikā ponobbhavikā sadarā dukkhavipākā āyatiṁ jātijarāmaraṇiyā pahīnā ucchinnamūlā tālāvatthukatā anabhāvaṅkatā āyatiṁ anuppādadhammā”ti. точно так же и в Татхагате пятна… не смогут возникнуть в будущем.
Evaṁ vutte, saccako nigaṇṭhaputto bhagavantaṁ etadavoca: Когда было сказано так, Саччака, сын нигантхов, сказал:
“acchariyaṁ, bho gotama, abbhutaṁ, bho gotama. – Поразительно, господин Готама. Удивительно,
Yāvañcidaṁ bhoto gotamassa evaṁ āsajja āsajja vuccamānassa, upanītehi vacanappathehi samudācariyamānassa, chavivaṇṇo ceva pariyodāyati, mukhavaṇṇo ca vippasīdati, yathā taṁ arahato sammāsambuddhassa. что, когда к господину Готаме обращаются грубо вновь и вновь, нападают с дерзкими течениями речи, цвет его кожи становится ярче, а цвет лица – чище, как и должно быть в случае с тем, кто совершенен и полностью просветлён.
Abhijānāmahaṁ, bho gotama, pūraṇaṁ kassapaṁ vādena vādaṁ samārabhitā. Я помню, господин Готама, как нападал в дебатах на Пурану Кассапу.
Sopi mayā vādena vādaṁ samāraddho aññenaññaṁ paṭicari, bahiddhā kathaṁ apanāmesi, kopañca dosañca appaccayañca pātvākāsi. Он отвечал уклончиво, сбивал беседу с темы, проявлял злобу, ненависть и горечь.
Bhoto pana gotamassa evaṁ āsajja āsajja vuccamānassa, upanītehi vacanappathehi samudācariyamānassa, chavivaṇṇo ceva pariyodāyati, mukhavaṇṇo ca vippasīdati, yathā taṁ arahato sammāsambuddhassa. о когда к господину Готаме обращаются грубо вновь и вновь, нападают с дерзкими течениями речи, цвет его кожи становится ярче, цвет лица – чище, как и должно быть в случае с тем, кто совершенен и полностью просветлён.
Abhijānāmahaṁ, bho gotama, makkhaliṁ gosālaṁ …pe… Я помню, как нападал в дебатах на Маккхали Госалу…
ajitaṁ kesakambalaṁ … Аджиту Кесакамбалу…
pakudhaṁ kaccāyanaṁ … Пакудху Каччаяну…
sañjayaṁ belaṭṭhaputtaṁ … Саньджаю Белатхипутту…
nigaṇṭhaṁ nāṭaputtaṁ vādena vādaṁ samārabhitā. Нигантху Натапутту.
Sopi mayā vādena vādaṁ samāraddho aññenaññaṁ paṭicari, bahiddhā kathaṁ apanāmesi, kopañca dosañca appaccayañca pātvākāsi. Он отвечал уклончиво, сбивал беседу с темы, проявлял злобу, ненависть и горечь.
Bhoto pana gotamassa evaṁ āsajja āsajja vuccamānassa, upanītehi vacanappathehi samudācariyamānassa, chavivaṇṇo ceva pariyodāyati, mukhavaṇṇo ca vippasīdati, yathā taṁ arahato sammāsambuddhassa. Но когда к господину Готаме обращаются грубо вновь и вновь, нападают с дерзкими течениями речи, цвет его кожи становится ярче, цвет лица – чище, как и должно быть в случае с тем, кто совершенен и полностью просветлён.
Handa ca dāni mayaṁ, bho gotama, gacchāma. А теперь, господин Готама, нам нужно идти.
Bahukiccā mayaṁ, bahukaraṇīyā”ti. Мы очень заняты и у нас много дел.
“Yassadāni tvaṁ, aggivessana, kālaṁ maññasī”ti. – Тогда поступай, Аггивессана, так, как считаешь нужным.
Atha kho saccako nigaṇṭhaputto bhagavato bhāsitaṁ abhinanditvā anumoditvā uṭṭhāyāsanā pakkāmīti. Так Саччака, сын нигантхов, восхитившись и возрадовавшись словам Благословенного, поднялся со своего сиденья и ушёл.
Mahāsaccakasuttaṁ niṭṭhitaṁ chaṭṭhaṁ.