Other Translations: Deutsch , English
From:
Majjhima Nikāya 85 Мадджхима Никая 85
Bodhirājakumārasutta К принцу Бодхи
Evaṁ me sutaṁ—Так я слышал.
ekaṁ samayaṁ bhagavā bhaggesu viharati susumāragire bhesakaḷāvane migadāye. Однажды Благословенный проживал в стране Бхаггов, в Сунсумарагире, в роще Бхесакалы в Оленьем Парке.
Tena kho pana samayena bodhissa rājakumārassa kokanado nāma pāsādo acirakārito hoti anajjhāvuṭṭho samaṇena vā brāhmaṇena vā kenaci vā manussabhūtena. И в то время для царевича Бодхи был недавно построен дворец Коканада, и в нём ещё не проживал ни отшельник, ни жрец, ни какой-либо другой человек.
Atha kho bodhi rājakumāro sañjikāputtaṁ māṇavaṁ āmantesi: И тогда царевич Бодхи обратился к брахманскому ученику Саньджикапутте так:
“ehi tvaṁ, samma sañjikāputta, yena bhagavā tenupasaṅkama; upasaṅkamitvā mama vacanena bhagavato pāde sirasā vanda, appābādhaṁ appātaṅkaṁ lahuṭṭhānaṁ balaṁ phāsuvihāraṁ puccha: «Ну же, дорогой Саньджикапутта, отправляйся к Благословенному, поклонись ему от моего имени, упав ему в ноги, спроси от моего имени, свободен ли он от болезни и недуга, здоров ли, силён ли и пребывает ли в комфортном состоянии.
‘bodhi, bhante, rājakumāro bhagavato pāde sirasā vandati, appābādhaṁ appātaṅkaṁ lahuṭṭhānaṁ balaṁ phāsuvihāraṁ pucchatī’ti.
Evañca vadehi: И затем скажи следующее:
‘adhivāsetu kira, bhante, bhagavā bodhissa rājakumārassa svātanāya bhattaṁ saddhiṁ bhikkhusaṅghenā’”ti. «Уважаемый, пусть Благословенный с общиной монахов согласится принять от царевича Бодхи приглашение на завтрашний обед».
“Evaṁ, bho”ti kho sañjikāputto māṇavo bodhissa rājakumārassa paṭissutvā yena bhagavā tenupasaṅkami; upasaṅkamitvā bhagavatā saddhiṁ sammodi. «Да, ваше высочество» – ответил Саньджикапутта, отправился к Благословенному и обменялся с ним приветствиями. После обмена вежливыми приветствиями и любезностями он сел рядом и сказал: «Господин Готама, царевич Бодхи выражает почтение, припадая к ногам Благословенного. Он интересуется, свободен ли Благословенный от болезни и недуга, здоров ли, силён ли, и пребывает ли в комфортном состоянии. И он говорит: «Пусть Благословенный с общиной монахов согласится принять от царевича Бодхи приглашение на завтрашний обед».
Sammodanīyaṁ kathaṁ sāraṇīyaṁ vītisāretvā ekamantaṁ nisīdi. Ekamantaṁ nisinno kho sañjikāputto māṇavo bhagavantaṁ etadavoca:
“bodhi kho rājakumāro bhoto gotamassa pāde sirasā vandati, appābādhaṁ appātaṅkaṁ lahuṭṭhānaṁ balaṁ phāsuvihāraṁ pucchati.
Evañca vadeti:
‘adhivāsetu kira bhavaṁ gotamo bodhissa rājakumārassa svātanāya bhattaṁ saddhiṁ bhikkhusaṅghenā’”ti.
Adhivāsesi bhagavā tuṇhībhāvena. Благословенный молча согласился.
Atha kho sañjikāputto māṇavo bhagavato adhivāsanaṁ viditvā uṭṭhāyāsanā yena bodhi rājakumāro tenupasaṅkami; upasaṅkamitvā bodhiṁ rājakumāraṁ etadavoca: И тогда, осознав, что Благословенный согласился, Саньджикапутта встал со своего сиденья, отправился к царевичу Бодхи, и сказал:
“avocumha bhoto vacanena taṁ bhavantaṁ gotamaṁ: «Я передал отшельнику Готаме твоё приглашение,
‘bodhi kho rājakumāro bhoto gotamassa pāde sirasā vandati, appābādhaṁ appātaṅkaṁ lahuṭṭhānaṁ balaṁ phāsuvihāraṁ pucchati.
Evañca vadeti—
adhivāsetu kira bhavaṁ gotamo bodhissa rājakumārassa svātanāya bhattaṁ saddhiṁ bhikkhusaṅghenā’ti.
Adhivuṭṭhañca pana samaṇena gotamenā”ti. и он его принял».
Atha kho bodhi rājakumāro tassā rattiyā accayena sake nivesane paṇītaṁ khādanīyaṁ bhojanīyaṁ paṭiyādāpetvā, kokanadañca pāsādaṁ odātehi dussehi santharāpetvā yāva pacchimasopānakaḷevarā, sañjikāputtaṁ māṇavaṁ āmantesi: И затем, как минула ночь, в собственном доме царевича Бодхи приготовили различные виды превосходной еды, а во дворце Коканады была постелена белая ткань вплоть до последней ступени [парадной] лестницы. Тогда он обратился к брахманскому ученику Саньджикапутте:
“ehi tvaṁ, samma sañjikāputta, yena bhagavā tenupasaṅkama; upasaṅkamitvā bhagavato kālaṁ ārocehi: «Ну же, дорогой Саньджикапутта, отправляйся к Благословенному и объяви, что время пришло:
‘kālo, bhante, niṭṭhitaṁ bhattan’”ti. «Время пришло, уважаемый, кушанье готово».
“Evaṁ, bho”ti kho sañjikāputto māṇavo bodhissa rājakumārassa paṭissutvā yena bhagavā tenupasaṅkami; upasaṅkamitvā bhagavato kālaṁ ārocesi: «Да, ваше высочество» – ответил Саньджикапутта, отправился к Благословенному, и объявил о том, что время пришло: «Время пришло, господин Готама, кушанье готово».
“kālo, bho gotama, niṭṭhitaṁ bhattan”ti.
Atha kho bhagavā pubbaṇhasamayaṁ nivāsetvā pattacīvaramādāya yena bodhissa rājakumārassa nivesanaṁ tenupasaṅkami. И тогда, утром, Благословенный оделся, взял свою чашу и внешнее одеяние и отправился к резиденции царевича Бодхи.
Tena kho pana samayena bodhi rājakumāro bahidvārakoṭṭhake ṭhito hoti bhagavantaṁ āgamayamāno. И в то время царевич Бодхи стоял на веранде, ожидая Благословенного.
Addasā kho bodhi rājakumāro bhagavantaṁ dūratova āgacchantaṁ. Когда он увидел Благословенного издали,
Disvāna paccuggantvā bhagavantaṁ abhivādetvā purakkhatvā yena kokanado pāsādo tenupasaṅkami. он вышел, чтобы встретить его, и поклонился ему. Затем, позволив Благословенному идти впереди, он отправился во дворец Коканады.
Atha kho bhagavā pacchimaṁ sopānakaḷevaraṁ nissāya aṭṭhāsi. Но Благословенный остановился у нижней ступени лестницы.
Atha kho bodhi rājakumāro bhagavantaṁ etadavoca: Царевич Бодхи сказал ему:
“abhiruhatu, bhante, bhagavā dussāni, abhiruhatu sugato dussāni; «Уважаемый, пусть Благословенный наступит на ткань, пусть Высочайший наступит на ткань,
yaṁ mama assa dīgharattaṁ hitāya sukhāyā”ti. чтобы это привело к моему благополучию и счастью на долгое время».
Evaṁ vutte, bhagavā tuṇhī ahosi. Когда так было сказано, Благословенный ничего не ответил.
Dutiyampi kho …pe… Во второй раз …
tatiyampi kho bodhi rājakumāro bhagavantaṁ etadavoca: и в третий раз царевич Бодхи сказал ему:
“abhiruhatu, bhante, bhagavā dussāni, abhiruhatu sugato dussāni; «Уважаемый, пусть Благословенный наступит на ткань, пусть Высочайший наступит на ткань,
yaṁ mama assa dīgharattaṁ hitāya sukhāyā”ti. чтобы это привело к моему благополучию и счастью на долгое время».
Atha kho bhagavā āyasmantaṁ ānandaṁ apalokesi. Благословенный посмотрел на достопочтенного Ананду.
Atha kho āyasmā ānando bodhiṁ rājakumāraṁ etadavoca: Достопочтенный Ананда сказал царевичу Бодхи:
“saṁharatu, rājakumāra, dussāni; «Царевич, пусть ткань уберут.
na bhagavā celapaṭikaṁ akkamissati. Благословенный не наступит на [эту] полоску ткани.
Pacchimaṁ janataṁ tathāgato anukampatī”ti. Татхагата заботится о будущих поколениях».
Atha kho bodhi rājakumāro dussāni saṁharāpetvā uparikokanadapāsāde āsanāni paññapesi. Поэтому царевич Бодхи приказал убрать ткань и подготовить сиденья в верхних апартаментах дворца Коканады.
Atha kho bhagavā kokanadaṁ pāsādaṁ abhiruhitvā paññatte āsane nisīdi saddhiṁ bhikkhusaṅghena. Благословенный и община монахов взошли во дворец Коканады и сели на подготовленные сиденья.
Atha kho bodhi rājakumāro buddhappamukhaṁ bhikkhusaṅghaṁ paṇītena khādanīyena bhojanīyena sahatthā santappesi sampavāresi. И тогда царевич Бодхи собственноручно обслужил общину монахов во главе с Буддой различными видами превосходной еды.
Atha kho bodhi rājakumāro bhagavantaṁ bhuttāviṁ onītapattapāṇiṁ aññataraṁ nīcaṁ āsanaṁ gahetvā ekamantaṁ nisīdi. Когда Благословенный поел и убрал чашу в сторону, царевич Бодхи выбрал более низкое сиденье, сел рядом
Ekamantaṁ nisinno kho bodhi rājakumāro bhagavantaṁ etadavoca: и сказал ему:
“mayhaṁ kho, bhante, evaṁ hoti: «Уважаемый, у нас была такая мысль:
‘na kho sukhena sukhaṁ adhigantabbaṁ, dukkhena kho sukhaṁ adhigantabban’”ti. «Удовольствие не добыть удовольствием. Удовольствие добывается через боль».
“Mayhampi kho, rājakumāra, pubbeva sambodhā anabhisambuddhassa bodhisattasseva sato etadahosi: «Царевич, до своего просветления, когда я всё ещё был только лишь непросветлённым бодхисаттой, я также думал так:
‘na kho sukhena sukhaṁ adhigantabbaṁ, dukkhena kho sukhaṁ adhigantabban’ti. «Удовольствие не добыть удовольствием. Удовольствие добывается через боль».
So kho ahaṁ, rājakumāra, aparena samayena daharova samāno susukāḷakeso bhadrena yobbanena samannāgato paṭhamena vayasā akāmakānaṁ mātāpitūnaṁ assumukhānaṁ rudantānaṁ kesamassuṁ ohāretvā kāsāyāni vatthāni acchādetvā agārasmā anagāriyaṁ pabbajiṁ. Позже, царевич, будучи всё ещё черноволосым юношей, наделённым благословением молодости на первом этапе жизни, я обрил волосы и бороду, надел жёлтые одежды и оставил жизнь домохозяйскую ради жизни бездомной.
So evaṁ pabbajito samāno kiṅkusalagavesī anuttaraṁ santivarapadaṁ pariyesamāno yena āḷāro kālāmo tenupasaṅkamiṁ; upasaṅkamitvā āḷāraṁ kālāmaṁ etadavocaṁ: Уйдя в бездомную жизнь, монахи, в поисках благого, ища непревзойдённое состояние высочайшего покоя, я отправился к [отшельнику] Алара Каламе и сказал ему:
‘icchāmahaṁ, āvuso kālāma, imasmiṁ dhammavinaye brahmacariyaṁ caritun’ti. Друг Калама, я бы хотел вести святую жизнь в этой Дхамме и Винае».
Evaṁ vutte, rājakumāra, āḷāro kālāmo maṁ etadavoca: Алара Калама ответил:
‘viharatāyasmā, «Достопочтенный может оставаться здесь.
tādiso ayaṁ dhammo yattha viññū puriso nacirasseva sakaṁ ācariyakaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja vihareyyā’ti. Эта Дхамма такова, что мудрец вскоре сможет войти и пребывать в ней, реализовав для себя посредством прямого знания доктрину своего учителя».
So kho ahaṁ, rājakumāra, nacirasseva khippameva taṁ dhammaṁ pariyāpuṇiṁ. И вскоре я быстро выучил ту Дхамму.
So kho ahaṁ, rājakumāra, tāvatakeneva oṭṭhapahatamattena lapitalāpanamattena ñāṇavādañca vadāmi, theravādañca jānāmi passāmīti ca paṭijānāmi, ahañceva aññe ca. До той степени, до которой излагалось его учение посредством простой декламации губами и повторения [заученного], я мог говорить со знанием и уверенностью, и я заявлял: «Я знаю и вижу». И были и другие, кто делал так же.
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘na kho āḷāro kālāmo imaṁ dhammaṁ kevalaṁ saddhāmattakena sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharāmīti pavedeti; «Не только за счёт одной веры Алара Калама заявляет: «Реализовав для себя посредством прямого знания, я вхожу и пребываю в этой Дхамме».
addhā āḷāro kālāmo imaṁ dhammaṁ jānaṁ passaṁ viharatī’ti. Вне сомнений, Алара Калама [на самом деле] пребывает, зная и видя эту Дхамму».
Atha khvāhaṁ, rājakumāra, yena āḷāro kālāmo tenupasaṅkamiṁ; upasaṅkamitvā āḷāraṁ kālāmaṁ etadavocaṁ: Тогда я отправился к Алара Каламе и сказал:
‘kittāvatā no, āvuso kālāma, imaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharāmīti pavedesī’ti? «Друг Алара, каким образом ты заявляешь, что, реализовав для себя посредством прямого знания, ты входишь и пребываешь в этой Дхамме?»
Evaṁ vutte, rājakumāra, āḷāro kālāmo ākiñcaññāyatanaṁ pavedesi. В ответ на это он заявил о сфере отсутствия всего.
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘na kho āḷārasseva kālāmassa atthi saddhā, mayhampatthi saddhā; «Не только Алара Калама имеет веру,
na kho āḷārasseva kālāmassa atthi vīriyaṁ …pe… усердие,
sati … осознанность,
samādhi … сосредоточение
paññā, mayhampatthi paññā. и мудрость. У меня тоже есть вера, усердие, осознанность, сосредоточение и мудрость.
Yannūnāhaṁ yaṁ dhammaṁ āḷāro kālāmo sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharāmīti pavedeti tassa dhammassa sacchikiriyāya padaheyyan’ti. Что, если я постараюсь реализовать Дхамму, о которой Алара Калама заявляет, что входит и пребывает в ней, реализовав для себя посредством прямого знания»?
So kho ahaṁ, rājakumāra, nacirasseva khippameva taṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja vihāsiṁ. И вскоре я быстро вошёл и пребывал в той Дхамме, реализовав [её] для себя посредством прямого знания.
Atha khvāhaṁ, rājakumāra, yena āḷāro kālāmo tenupasaṅkamiṁ; upasaṅkamitvā āḷāraṁ kālāmaṁ etadavocaṁ: Тогда я отправился к Алара Каламе и сказал:
‘ettāvatā no, āvuso kālāma, imaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja pavedesī’ti? «Друг Калама, таким ли образом ты заявляешь, что входишь и пребываешь в этой Дхамме, реализовав [её] для себя посредством прямого знания»?
‘Ettāvatā kho ahaṁ, āvuso, imaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja pavedemī’ti. «Таким образом, друг».
‘Ahampi kho, āvuso, ettāvatā imaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharāmī’ti. «Таким же образом, друг, я также вхожу и пребываю в этой Дхамме, реализовав [её] для себя посредством прямого знания».
‘Lābhā no, āvuso, suladdhaṁ no, āvuso, «Какое благо для нас, друг, какое огромное благо,
ye mayaṁ āyasmantaṁ tādisaṁ sabrahmacāriṁ passāma. что у нас есть такой достопочтенный, как наш товарищ по святой жизни.
Iti yāhaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja pavedemi, taṁ tvaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharasi. Та Дхамма, о которой я заявляю, что вхожу и пребываю в ней, реализовав [её] для себя посредством прямого знания, является [той же самой] Дхаммой, в которую ты входишь и пребываешь, реализовав [её] для себя посредством прямого знания.
Yaṁ tvaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharasi, tamahaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja pavedemi. И та Дхамма, в которую ты входишь и пребываешь, реализовав [её] для себя посредством прямого знания, является [той же самой], о которой я заявляю, что вхожу и пребываю в ней, реализовав [её] для себя посредством прямого знания.
Iti yāhaṁ dhammaṁ jānāmi taṁ tvaṁ dhammaṁ jānāsi; yaṁ tvaṁ dhammaṁ jānāsi tamahaṁ dhammaṁ jānāmi. Так что ты знаешь Дхамму, которую я знаю, и я знаю Дхамму, которую знаешь ты.
Iti yādiso ahaṁ, tādiso tuvaṁ; yādiso tuvaṁ tādiso ahaṁ. Каков я, таков и ты. Каков ты, таков и я.
Ehi dāni, āvuso, ubhova santā imaṁ gaṇaṁ pariharāmā’ti. Ну же, друг! Будем теперь вместе вести эту общину [учеников]».
Iti kho, rājakumāra, āḷāro kālāmo ācariyo me samāno attano antevāsiṁ maṁ samānaṁ attanā samasamaṁ ṭhapesi, uḷārāya ca maṁ pūjāya pūjesi. Так мой учитель, Алара Калама, поставил меня, своего ученика, наравне с собой, и оказал мне наивысшее почтение.
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘nāyaṁ dhammo nibbidāya na virāgāya na nirodhāya na upasamāya na abhiññāya na sambodhāya na nibbānāya saṁvattati, yāvadeva ākiñcaññāyatanūpapattiyā’ti. «Эта Дхамма не ведёт к утрате очарованности, к бесстрастию, к прекращению, к покою, к прямому знанию, к просветлению, к ниббане, но [ведёт только] к перерождению в сфере отсутствия всего».
So kho ahaṁ, rājakumāra, taṁ dhammaṁ analaṅkaritvā tasmā dhammā nibbijja apakkamiṁ. Не будучи удовлетворённым этой Дхаммой, разочарованный ею, я ушёл.
So kho ahaṁ, rājakumāra, kiṅkusalagavesī anuttaraṁ santivarapadaṁ pariyesamāno yena udako rāmaputto tenupasaṅkamiṁ; upasaṅkamitvā udakaṁ rāmaputtaṁ etadavocaṁ: Будучи всё ещё в поисках благого, ища непревзойдённое состояние высочайшего покоя, я отправился к [отшельнику] Уддака Рамапутте и сказал ему:
‘icchāmahaṁ, āvuso, imasmiṁ dhammavinaye brahmacariyaṁ caritun’ti. Друг, я бы хотел вести святую жизнь в этой Дхамме и Винае».
Evaṁ vutte, rājakumāra, udako rāmaputto maṁ etadavoca: Уддака Рамапутта ответил:
‘viharatāyasmā, «Достопочтенный может оставаться здесь.
tādiso ayaṁ dhammo yattha viññū puriso nacirasseva sakaṁ ācariyakaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja vihareyyā’ti. Эта Дхамма такова, что мудрец вскоре сможет войти и пребывать в ней, реализовав для себя посредством прямого знания доктрину своего учителя».
So kho ahaṁ, rājakumāra, nacirasseva khippameva taṁ dhammaṁ pariyāpuṇiṁ. И вскоре я быстро выучил ту Дхамму.
So kho ahaṁ, rājakumāra, tāvatakeneva oṭṭhapahatamattena lapitalāpanamattena ñāṇavādañca vadāmi, theravādañca jānāmi passāmīti ca paṭijānāmi, ahañceva aññe ca. До той степени, до которой излагалось его учение посредством простой декламации губами и повторения [заученного], я мог говорить со знанием и уверенностью, и я заявлял: «Я знаю и вижу». И были и другие, кто делал так же.
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘na kho rāmo imaṁ dhammaṁ kevalaṁ saddhāmattakena sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharāmīti pavedesi; «Не только за счёт одной веры Рама заявляет: «Реализовав для себя посредством прямого знания, я вхожу и пребываю в этой Дхамме».
addhā rāmo imaṁ dhammaṁ jānaṁ passaṁ vihāsī’ti. Вне сомнений, Рама [на самом деле] пребывает, зная и видя эту Дхамму».
Atha khvāhaṁ, rājakumāra, yena udako rāmaputto tenupasaṅkamiṁ; upasaṅkamitvā udakaṁ rāmaputtaṁ etadavocaṁ: Тогда я отправился к [отшельнику] Уддака Рамапутте и сказал ему:
‘kittāvatā no, āvuso, rāmo imaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharāmīti pavedesī’ti? «Друг, каким образом Рама заявлял, что, реализовав для себя посредством прямого знания, он входил и пребывал в этой Дхамме?»
Evaṁ vutte, rājakumāra, udako rāmaputto nevasaññānāsaññāyatanaṁ pavedesi. В ответ на это Уддака Рамапутта заявил о сфере ни-восприятия-ни-не-восприятия.
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘na kho rāmasseva ahosi saddhā, mayhampatthi saddhā; «Не только у Рамы были вера,
na kho rāmasseva ahosi vīriyaṁ …pe… усердие,
sati … осознанность,
samādhi … сосредоточение
paññā, mayhampatthi paññā. и мудрость. У меня тоже есть вера, усердие, осознанность, сосредоточение и мудрость.
Yannūnāhaṁ yaṁ dhammaṁ rāmo sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharāmīti pavedeti tassa dhammassa sacchikiriyāya padaheyyan’ti. Что, если я постараюсь реализовать Дхамму, о которой Рама заявляет, что входит и пребывает в ней, реализовав для себя посредством прямого знания»?
So kho ahaṁ, rājakumāra, nacirasseva khippameva taṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja vihāsiṁ. И вскоре я быстро вошёл и пребывал в той Дхамме, реализовав [её] для себя посредством прямого знания.
Atha khvāhaṁ, rājakumāra, yena udako rāmaputto tenupasaṅkamiṁ; upasaṅkamitvā udakaṁ rāmaputtaṁ etadavocaṁ: Тогда я отправился к [отшельнику] Уддака Рамапутте и сказал ему:
‘ettāvatā no, āvuso, rāmo imaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja pavedesī’ti? «Друг, таким ли образом Рама заявлял, что входил и пребывал в этой Дхамме, реализовав [её] для себя посредством прямого знания»?
‘Ettāvatā kho, āvuso, rāmo imaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja pavedesī’ti. «Таким образом, друг».
‘Ahampi kho, āvuso, ettāvatā imaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharāmī’ti. «Таким же образом, друг, я также вхожу и пребываю в этой Дхамме, реализовав [её] для себя посредством прямого знания».
‘Lābhā no, āvuso, suladdhaṁ no, āvuso, «Какое благо для нас, друг, какое огромное благо,
ye mayaṁ āyasmantaṁ tādisaṁ sabrahmacāriṁ passāma. что у нас есть такой достопочтенный, как наш товарищ по святой жизни.
Iti yaṁ dhammaṁ rāmo sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja pavedesi taṁ tvaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharasi. Та Дхамма, о которой Рама заявлял, что входил и пребывал в ней, реализовав [её] для себя посредством прямого знания, является [той же самой] Дхаммой, в которую ты входишь и пребываешь, реализовав [её] для себя посредством прямого знания.
Yaṁ tvaṁ dhammaṁ sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharasi taṁ dhammaṁ rāmo sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja pavedesi. И та Дхамма, в которую ты входишь и пребываешь, реализовав [её] для себя посредством прямого знания, является [той же самой], о которой Рама заявлял, что входил и пребывал в ней, реализовав [её] для себя посредством прямого знания.
Iti yaṁ dhammaṁ rāmo abhiññāsi taṁ tvaṁ dhammaṁ jānāsi; yaṁ tvaṁ dhammaṁ jānāsi taṁ dhammaṁ rāmo abhiññāsi. Так что ты знаешь Дхамму, которую знал Рама, и Рама знал Дхамму, которую знаешь ты.
Iti yādiso rāmo ahosi tādiso tuvaṁ, yādiso tuvaṁ tādiso rāmo ahosi. Каков был Рама, таков и ты. Каков ты, таков был и Рама.
Ehi dāni, āvuso, tuvaṁ imaṁ gaṇaṁ pariharā’ti. Ну же, друг! Ну же, друг, веди теперь эту общину [учеников]».
Iti kho, rājakumāra, udako rāmaputto sabrahmacārī me samāno ācariyaṭṭhāne maṁ ṭhapesi, uḷārāya ca maṁ pūjāya pūjesi. Так мой товарищ по святой жизни, Уддака Рамапутта, поставил меня учителем и оказал мне наивысшее почтение.
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘nāyaṁ dhammo nibbidāya na virāgāya na nirodhāya na upasamāya na abhiññāya na sambodhāya na nibbānāya saṁvattati, yāvadeva nevasaññānāsaññāyatanūpapattiyā’ti. «Эта Дхамма не ведёт к утрате очарованности, к бесстрастию, к прекращению, к покою, к прямому знанию, к просветлению, к ниббане, но [ведёт только] к перерождению в сфере ни-восприятия-ни-не-восприятия».
So kho ahaṁ, rājakumāra, taṁ dhammaṁ analaṅkaritvā tasmā dhammā nibbijja apakkamiṁ. Не будучи удовлетворённым этой Дхаммой, разочарованный ею, я ушёл.
So kho ahaṁ, rājakumāra, kiṅkusalagavesī anuttaraṁ santivarapadaṁ pariyesamāno, magadhesu anupubbena cārikaṁ caramāno, yena uruvelā senānigamo tadavasariṁ. Будучи всё ещё в поисках благого, ища непревзойдённое состояние высочайшего покоя, я странствовал переходами по стране Магадхов, пока со временем не прибыл в Урувелу, в Сенанигаму.
Tatthaddasaṁ ramaṇīyaṁ bhūmibhāgaṁ, pāsādikañca vanasaṇḍaṁ, nadiñca sandantiṁ setakaṁ supatitthaṁ, ramaṇīyaṁ samantā ca gocaragāmaṁ. Там я увидел чудесную местность с восхитительной рощей, кристально чистой рекой с приятными пологими берегами и близлежащей деревней для сбора подаяний.
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘ramaṇīyo vata bho bhūmibhāgo, pāsādiko ca vanasaṇḍo, nadī ca sandati setakā supatitthā, ramaṇīyā samantā ca gocaragāmo. «Это чудесная местность с восхитительной рощей, кристально чистой рекой с приятными пологими берегами и с близлежащей деревней для сбора подаяний.
Alaṁ vatidaṁ kulaputtassa padhānatthikassa padhānāyā’ti. Это послужит старанию представителя клана, настроившегося на старание».
So kho ahaṁ, rājakumāra, tattheva nisīdiṁ: И я сел там, думая:
‘alamidaṁ padhānāyā’ti. «Это послужит старанию».
Apissu maṁ, rājakumāra, tisso upamā paṭibhaṁsu anacchariyā pubbe assutapubbā. Затем эти три образа – спонтанные и никогда прежде не слышанные – возникли во мне.
Seyyathāpi, rājakumāra, allaṁ kaṭṭhaṁ sasnehaṁ udake nikkhittaṁ. Представь, царевич, как если бы мокрый кусок дерева лежал в воде,
Atha puriso āgaccheyya uttarāraṇiṁ ādāya: и пришёл бы человек с верхней палкой для розжига, думая:
‘aggiṁ abhinibbattessāmi, tejo pātukarissāmī’ti. «Я зажгу огонь, я произведу тепло».
Taṁ kiṁ maññasi, rājakumāra, Как ты думаешь, царевич?
api nu so puriso amuṁ allaṁ kaṭṭhaṁ sasnehaṁ udake nikkhittaṁ uttarāraṇiṁ ādāya abhimanthento aggiṁ abhinibbatteyya, tejo pātukareyyā”ti? Смог бы он разжечь огонь и создать тепло трением верхней палки для розжига в мокром куске дерева, лежащем в воде?»
“No hidaṁ, bhante. «Нет, уважаемый.
Taṁ kissa hetu? И почему?
Aduñhi, bhante, allaṁ kaṭṭhaṁ sasnehaṁ tañca pana udake nikkhittaṁ, Потому что кусок дерева мокрый и лежит в воде.
yāvadeva ca pana so puriso kilamathassa vighātassa bhāgī assā”ti. Со временем человека постигли бы усталость и разочарование».
“Evameva kho, rājakumāra, ye hi keci samaṇā vā brāhmaṇā vā kāyena ceva cittena ca kāmehi avūpakaṭṭhā viharanti, yo ca nesaṁ kāmesu kāmacchando kāmasneho kāmamucchā kāmapipāsā kāmapariḷāho so ca ajjhattaṁ na suppahīno hoti, na suppaṭippassaddho. «Так и с теми жрецами или отшельниками, которые живут, всё ещё телесно не отлучив себя от чувственных удовольствий, и чьё чувственное желание, увлечение, любовь, жажда и страсть к чувственным удовольствиям не были полностью отброшены и сдержаны внутренне. Даже если эти почтенные жрецы и отшельники испытывают болезненные, мучительные, пронзающие чувства из-за своего старания, они неспособны на знание и видение [а также] и на непревзойдённое просветление. Даже если эти почтенные жрецы и отшельники не испытывают болезненных, мучительных, пронзающих чувств из-за своего старания, они не способны на знание и видение, [а также] и на непревзойдённое просветление.
Opakkamikā cepi te bhonto samaṇabrāhmaṇā dukkhā tibbā kharā kaṭukā vedanā vedayanti, abhabbāva te ñāṇāya dassanāya anuttarāya sambodhāya.
No cepi te bhonto samaṇabrāhmaṇā opakkamikā dukkhā tibbā kharā kaṭukā vedanā vedayanti, abhabbāva te ñāṇāya dassanāya anuttarāya sambodhāya.
Ayaṁ kho maṁ, rājakumāra, paṭhamā upamā paṭibhāsi anacchariyā pubbe assutapubbā. Таким был первый образ, что пришёл ко мне спонтанно, никогда прежде не слышанный.
Aparāpi kho maṁ, rājakumāra, dutiyā upamā paṭibhāsi anacchariyā pubbe assutapubbā. Затем второй образ спонтанно пришёл ко мне, никогда прежде не слышанный.
Seyyathāpi, rājakumāra, allaṁ kaṭṭhaṁ sasnehaṁ ārakā udakā thale nikkhittaṁ. Представь, царевич, как если бы мокрый кусок дерева лежал на сухой земле вдали от воды,
Atha puriso āgaccheyya uttarāraṇiṁ ādāya: и пришёл бы человек с верхней палкой для розжига, думая:
‘aggiṁ abhinibbattessāmi, tejo pātukarissāmī’ti. «Я зажгу огонь, я произведу тепло».
Taṁ kiṁ maññasi, rājakumāra, Как ты думаешь, царевич?
api nu so puriso amuṁ allaṁ kaṭṭhaṁ sasnehaṁ ārakā udakā thale nikkhittaṁ uttarāraṇiṁ ādāya abhimanthento aggiṁ abhinibbatteyya, tejo pātukareyyā”ti? Смог бы он разжечь огонь и создать тепло трением верхней палки для розжига в мокром куске дерева, лежащем на сухой земле вдали от воды?»
“No hidaṁ, bhante. «Нет, уважаемый.
Taṁ kissa hetu? И почему?
Aduñhi, bhante, allaṁ kaṭṭhaṁ sasnehaṁ kiñcāpi ārakā udakā thale nikkhittaṁ, Потому что кусок дерева мокрый, хоть и лежит на сухой земле вдали от воды.
yāvadeva ca pana so puriso kilamathassa vighātassa bhāgī assā”ti. Со временем человека постигли бы усталость и разочарование».
“Evameva kho, rājakumāra, ye hi keci samaṇā vā brāhmaṇā vā kāyena ceva cittena ca kāmehi vūpakaṭṭhā viharanti, yo ca nesaṁ kāmesu kāmacchando kāmasneho kāmamucchā kāmapipāsā kāmapariḷāho so ca ajjhattaṁ na suppahīno hoti, na suppaṭippassaddho. «Так и с теми жрецами или отшельниками, которые живут, телесно отлучив себя от чувственных удовольствий, но чьё чувственное желание, увлечение, любовь, жажда и страсть к чувственным удовольствиям не были полностью отброшены и сдержаны внутренне. Даже если эти почтенные жрецы и отшельники испытывают болезненные, мучительные, пронзающие чувства из-за своего старания, они неспособны на знание и видение [а также] и на непревзойдённое просветление. Даже если эти почтенные жрецы и отшельники не испытывают болезненных, мучительных, пронзающих чувств из-за своего старания, они не способны на знание и видение, [а также] и на непревзойдённое просветление.
Opakkamikā cepi te bhonto samaṇabrāhmaṇā dukkhā tibbā kharā kaṭukā vedanā vedayanti, abhabbāva te ñāṇāya dassanāya anuttarāya sambodhāya.
No cepi te bhonto samaṇabrāhmaṇā opakkamikā dukkhā tibbā kharā kaṭukā vedanā vedayanti, abhabbāva te ñāṇāya dassanāya anuttarāya sambodhāya.
Ayaṁ kho maṁ, rājakumāra, dutiyā upamā paṭibhāsi anacchariyā pubbe assutapubbā. Таким был второй образ, что пришёл ко мне спонтанно, никогда прежде не слышанный.
Aparāpi kho maṁ, rājakumāra, tatiyā upamā paṭibhāsi anacchariyā pubbe assutapubbā. Затем третий образ спонтанно пришёл ко мне, никогда прежде не слышанный.
Seyyathāpi, rājakumāra, sukkhaṁ kaṭṭhaṁ koḷāpaṁ ārakā udakā thale nikkhittaṁ. Представь, царевич, как если бы сухой, высохший кусок дерева лежал на сухой земле вдали от воды,
Atha puriso āgaccheyya uttarāraṇiṁ ādāya: и пришёл бы человек с верхней палкой для розжига, думая:
‘aggiṁ abhinibbattessāmi, tejo pātukarissāmī’ti. «Я зажгу огонь, я произведу тепло».
Taṁ kiṁ maññasi, rājakumāra, Как ты думаешь, царевич?
api nu so puriso amuṁ sukkhaṁ kaṭṭhaṁ koḷāpaṁ ārakā udakā thale nikkhittaṁ uttarāraṇiṁ ādāya abhimanthento aggiṁ abhinibbatteyya, tejo pātukareyyā”ti? Смог бы он разжечь огонь и создать тепло трением верхней палки для розжига в сухом, высохшем куске дерева, лежащем на сухой земле вдали от воды?»
“Evaṁ, bhante. «Да, уважаемый.
Taṁ kissa hetu? И почему?
Aduñhi, bhante, sukkhaṁ kaṭṭhaṁ koḷāpaṁ, tañca pana ārakā udakā thale nikkhittan”ti. Потому что кусок дерева сухой, высохший и лежит на сухой земле вдали от воды.
“Evameva kho, rājakumāra, ye hi keci samaṇā vā brāhmaṇā vā kāyena ceva cittena ca kāmehi vūpakaṭṭhā viharanti, yo ca nesaṁ kāmesu kāmacchando kāmasneho kāmamucchā kāmapipāsā kāmapariḷāho so ca ajjhattaṁ suppahīno hoti suppaṭippassaddho. «Так и с теми жрецами или отшельниками, которые живут, телесно отлучив себя от чувственных удовольствий, и чьё чувственное желание, увлечение, любовь, жажда и страсть к чувственным удовольствиям были полностью отброшены и сдержаны внутренне. Даже если эти почтенные жрецы и отшельники испытывают болезненные, мучительные, пронзающие чувства из-за своего старания, они способны на знание и видение [а также] и на непревзойдённое просветление. Даже если эти почтенные жрецы и отшельники не испытывают болезненных, мучительных, пронзающих чувств из-за своего старания, они способны на знание и видение [а также] и на непревзойдённое просветление.
Opakkamikā cepi te bhonto samaṇabrāhmaṇā dukkhā tibbā kharā kaṭukā vedanā vedayanti, bhabbāva te ñāṇāya dassanāya anuttarāya sambodhāya.
No cepi te bhonto samaṇabrāhmaṇā opakkamikā dukkhā tibbā kharā kaṭukā vedanā vedayanti, bhabbāva te ñāṇāya dassanāya anuttarāya sambodhāya.
Ayaṁ kho maṁ, rājakumāra, tatiyā upamā paṭibhāsi anacchariyā pubbe assutapubbā. Таким был третий образ, что пришёл ко мне спонтанно, никогда прежде не слышанный.
Imā kho maṁ, rājakumāra, tisso upamā paṭibhaṁsu anacchariyā pubbe assutapubbā. Таковы были три образа, спонтанные и никогда прежде не слышанные, что возникли во мне.
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘yannūnāhaṁ dantebhidantamādhāya, jivhāya tāluṁ āhacca, cetasā cittaṁ abhiniggaṇheyyaṁ abhinippīḷeyyaṁ abhisantāpeyyan’ti. «Что, если я, стиснув зубы и поджав к нёбу язык, собью, сдержу и сокрушу свой ум своим умом?»
So kho ahaṁ, rājakumāra, dantebhidantamādhāya, jivhāya tāluṁ āhacca, cetasā cittaṁ abhiniggaṇhāmi abhinippīḷemi abhisantāpemi. Так я принимал только чуть-чуть пищи, только горсть бобового супа, супа из чечевицы, супа из вика или супа из гороха.
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, dantebhidantamādhāya, jivhāya tāluṁ āhacca, cetasā cittaṁ abhiniggaṇhato abhinippīḷayato abhisantāpayato kacchehi sedā muccanti. По мере того как я делал так, пот лился ручьём из подмышек.
Seyyathāpi, rājakumāra, balavā puriso dubbalataraṁ purisaṁ sīse vā gahetvā khandhe vā gahetvā abhiniggaṇheyya abhinippīḷeyya abhisantāpeyya; Подобно тому как сильный человек, схватив слабого за голову или плечи, мог бы сбивать его, сдерживать и сокрушать, –
evameva kho me, rājakumāra, dantebhidantamādhāya, jivhāya tāluṁ āhacca, cetasā cittaṁ abhiniggaṇhato abhinippīḷayato abhisantāpayato kacchehi sedā muccanti. Так и я, стиснув зубы и поджав к нёбу язык, сбивал, сдерживал и сокрушал свой ум своим умом, и пот лился ручьём из подмышек.
Āraddhaṁ kho pana me, rājakumāra, vīriyaṁ hoti asallīnaṁ, upaṭṭhitā sati asammuṭṭhā, sāraddho ca pana me kāyo hoti appaṭippassaddho, teneva dukkhappadhānena padhānābhitunnassa sato. И хотя неутомимое усердие было зарождено во мне и утверждена неослабевающая осознанность, моё тело было взволновано и неспокойно, поскольку я был истощён болезненным старанием.
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘yannūnāhaṁ appāṇakaṁyeva jhānaṁ jhāyeyyan’ti. «Что, если я буду практиковать медитацию не-дыхания?»
So kho ahaṁ, rājakumāra, mukhato ca nāsato ca assāsapassāse uparundhiṁ. Так я прекратил вдохи и выдохи носом и ртом.
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, mukhato ca nāsato ca assāsapassāsesu uparuddhesu kaṇṇasotehi vātānaṁ nikkhamantānaṁ adhimatto saddo hoti. И по мере того как я делал так, громкий звук ветров исходил из моих ушей.
Seyyathāpi nāma kammāragaggariyā dhamamānāya adhimatto saddo hoti; Подобно тому как из раздувающихся мехов кузнеца исходит громкий звук, – точно так же, когда я прекратил вдохи и выдохи носом и ртом, громкий звук ветров исходил из моих ушей.
evameva kho me, rājakumāra, mukhato ca nāsato ca assāsapassāsesu uparuddhesu kaṇṇasotehi vātānaṁ nikkhamantānaṁ adhimatto saddo hoti.
Āraddhaṁ kho pana me, rājakumāra, vīriyaṁ hoti asallīnaṁ, upaṭṭhitā sati asammuṭṭhā, sāraddho ca pana me kāyo hoti appaṭippassaddho, teneva dukkhappadhānena padhānābhitunnassa sato. И хотя неутомимое усердие было зарождено во мне и утверждена неослабевающая осознанность, моё тело было взволновано и неспокойно, поскольку я был истощён болезненным старанием.
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘yannūnāhaṁ appāṇakaṁyeva jhānaṁ jhāyeyyan’ti. «Что, если я дальше буду практиковать медитацию не-дыхания?»
So kho ahaṁ, rājakumāra, mukhato ca nāsato ca kaṇṇato ca assāsapassāse uparundhiṁ. Тогда я прекратил вдохи и выдохи носом, ртом и ушами.
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, mukhato ca nāsato ca kaṇṇato ca assāsapassāsesu uparuddhesu adhimattā vātā muddhani ūhananti. И по мере того как я делал так, жестокие ветры прорезали мою голову.
Seyyathāpi, rājakumāra, balavā puriso tiṇhena sikharena muddhani abhimattheyya; Подобно тому, как если бы сильный человек сокрушил мою голову концом острого меча, – точно так же, когда я прекратил вдохи и выдохи носом, ртом и ушами, жестокие ветры прорезали мою голову.
evameva kho me, rājakumāra, mukhato ca nāsato ca kaṇṇato ca assāsapassāsesu uparuddhesu adhimattā vātā muddhani ūhananti.
Āraddhaṁ kho pana me, rājakumāra, vīriyaṁ hoti asallīnaṁ, upaṭṭhitā sati asammuṭṭhā, sāraddho ca pana me kāyo hoti appaṭippassaddho, teneva dukkhappadhānena padhānābhitunnassa sato. И хотя неутомимое усердие было зарождено во мне и утверждена неослабевающая осознанность, моё тело было взволновано и неспокойно, поскольку я был истощён болезненным старанием.
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘yannūnāhaṁ appāṇakaṁyeva jhānaṁ jhāyeyyan’ti. «Что, если я дальше буду практиковать медитацию не-дыхания?»
So kho ahaṁ, rājakumāra, mukhato ca nāsato ca kaṇṇato ca assāsapassāse uparundhiṁ. Тогда я прекратил вдохи и выдохи носом, ртом и ушами.
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, mukhato ca nāsato ca kaṇṇato ca assāsapassāsesu uparuddhesu adhimattā sīse sīsavedanā honti. По мере того как я делал так, жестокие боли возникали в моей голове.
Seyyathāpi, rājakumāra, balavā puriso daḷhena varattakkhaṇḍena sīse sīsaveṭhaṁ dadeyya; Подобно тому, как если бы сильный человек затягивал на моей голове тюрбан из прочных кожаных ремней, – точно так же, когда я прекратил вдохи и выдохи носом, ртом и ушами, жестокие боли возникали в моей голове.
evameva kho me, rājakumāra, mukhato ca nāsato ca kaṇṇato ca assāsapassāsesu uparuddhesu adhimattā sīse sīsavedanā honti.
Āraddhaṁ kho pana me, rājakumāra, vīriyaṁ hoti asallīnaṁ, upaṭṭhitā sati asammuṭṭhā, sāraddho ca pana me kāyo hoti appaṭippassaddho, teneva dukkhappadhānena padhānābhitunnassa sato. И хотя неутомимое усердие было зарождено во мне и утверждена неослабевающая осознанность, моё тело было взволновано и неспокойно, поскольку я был истощён болезненным старанием.
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘yannūnāhaṁ appāṇakaṁyeva jhānaṁ jhāyeyyan’ti. «Что, если я дальше буду практиковать медитацию не-дыхания?»
So kho ahaṁ, rājakumāra, mukhato ca nāsato ca kaṇṇato ca assāsapassāse uparundhiṁ. Тогда я прекратил вдохи и выдохи носом, ртом и ушами.
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, mukhato ca nāsato ca kaṇṇato ca assāsapassāsesu uparuddhesu adhimattā vātā kucchiṁ parikantanti. По мере того как я делал так, жестокие ветры вскрывали мой живот.
Seyyathāpi, rājakumāra, dakkho goghātako vā goghātakantevāsī vā tiṇhena govikantanena kucchiṁ parikanteyya; Подобно тому как если бы умелый мясник или его ученик вскрывали брюхо быка острым мясницким ножом, – точно так же, когда я прекратил вдохи и выдохи носом, ртом и ушами, жестокие ветры вскрывали мой живот.
evameva kho me, rājakumāra, mukhato ca nāsato ca kaṇṇato ca assāsapassāsesu uparuddhesu adhimattā, vātā kucchiṁ parikantanti.
Āraddhaṁ kho pana me, rājakumāra, vīriyaṁ hoti asallīnaṁ, upaṭṭhitā sati asammuṭṭhā, sāraddho ca pana me kāyo hoti appaṭippassaddho, teneva dukkhappadhānena padhānābhitunnassa sato. И хотя неутомимое усердие было зарождено во мне и утверждена неослабевающая осознанность, моё тело было взволновано и неспокойно, поскольку я был истощён болезненным старанием.
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘yannūnāhaṁ appāṇakaṁyeva jhānaṁ jhāyeyyan’ti. «Что, если я дальше буду практиковать медитацию не-дыхания?»
So kho ahaṁ, rājakumāra, mukhato ca nāsato ca kaṇṇato ca assāsapassāse uparundhiṁ. Тогда я прекратил вдохи и выдохи носом, ртом и ушами.
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, mukhato ca nāsato ca kaṇṇato ca assāsapassāsesu uparuddhesu adhimatto kāyasmiṁ ḍāho hoti. По мере того как я делал так, моё тело жестоко горело.
Seyyathāpi, rājakumāra, dve balavanto purisā dubbalataraṁ purisaṁ nānābāhāsu gahetvā aṅgārakāsuyā santāpeyyuṁ samparitāpeyyuṁ; Подобно тому как если бы два сильных человека, схватив слабого человека за руки, поджаривали его над ямой с горячими углями, – точно так же, когда я прекратил вдохи и выдохи носом, ртом и ушами, в моём теле было жестокое горение.
evameva kho me, rājakumāra, mukhato ca nāsato ca kaṇṇato ca assāsapassāsesu uparuddhesu adhimatto kāyasmiṁ ḍāho hoti.
Āraddhaṁ kho pana me, rājakumāra, vīriyaṁ hoti asallīnaṁ, upaṭṭhitā sati asammuṭṭhā, sāraddho ca pana me kāyo hoti appaṭippassaddho, teneva dukkhappadhānena padhānābhitunnassa sato. И хотя неутомимое усердие было зарождено во мне и утверждена неослабевающая осознанность, моё тело было взволновано и неспокойно, поскольку я был истощён болезненным старанием.
Apissu maṁ, rājakumāra, devatā disvā evamāhaṁsu: Божества, увидев меня, сказали:
‘kālaṅkato samaṇo gotamo’ti. «Отшельник Готама мёртв».
Ekaccā devatā evamāhaṁsu: Третьи божества сказали:
‘na kālaṅkato samaṇo gotamo, api ca kālaṁ karotī’ti. «Он не мёртв, но умирает».
Ekaccā devatā evamāhaṁsu: Третьи божества сказали:
‘na kālaṅkato samaṇo gotamo, nāpi kālaṁ karoti. Arahaṁ samaṇo gotamo. Vihāro tveva so arahato evarūpo hotī’ti. «Он ни мёртв, ни умирает, а он – арахант, потому что таким образом живут араханты».
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘yannūnāhaṁ sabbaso āhārupacchedāya paṭipajjeyyan’ti. «Что, если я буду практиковать полностью без пищи?»
Atha kho maṁ, rājakumāra, devatā upasaṅkamitvā etadavocuṁ: Тогда божества пришли ко мне и сказали:
‘mā kho tvaṁ, mārisa, sabbaso āhārupacchedāya paṭipajji. «Почтенный, пожалуйста, не практикуйте полностью без пищи.
Sace kho tvaṁ, mārisa, sabbaso āhārupacchedāya paṭipajjissasi, tassa te mayaṁ dibbaṁ ojaṁ lomakūpehi ajjhohāressāma, tāya tvaṁ yāpessasī’ti. Если вы сделаете так, мы будем вливать через ваши поры кожи божественное питание, и на этом вы выживете».
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘ahañceva kho pana sabbaso ajajjitaṁ paṭijāneyyaṁ. Imā ca me devatā dibbaṁ ojaṁ lomakūpehi ajjhohāreyyuṁ, tāya cāhaṁ yāpeyyaṁ, taṁ mamassa musā’ti. «Если бы я заявил об абсолютном голодании, а эти божества стали бы вливать через поры моей кожи божественное питание, то я солгал бы [сам себе]».
So kho ahaṁ, rājakumāra, tā devatā paccācikkhāmi. ‘Halan’ti vadāmi. А потому я приказал им уйти, сказав: «Довольно».
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘yannūnāhaṁ thokaṁ thokaṁ āhāraṁ āhāreyyaṁ pasataṁ pasataṁ, yadi vā muggayūsaṁ yadi vā kulatthayūsaṁ yadi vā kaḷāyayūsaṁ yadi vā hareṇukayūsan’ti. «Что, если я буду принимать только чуть-чуть пищи за один раз, только горсть бобового супа, супа из чечевицы, супа из вика или супа из гороха?»
So kho ahaṁ, rājakumāra, thokaṁ thokaṁ āhāraṁ āhāresiṁ pasataṁ pasataṁ, yadi vā muggayūsaṁ yadi vā kulatthayūsaṁ yadi vā kaḷāyayūsaṁ yadi vā hareṇukayūsaṁ. Так я принимал только чуть-чуть пищи, только горсть бобового супа, супа из чечевицы, супа из вика или супа из гороха.
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, thokaṁ thokaṁ āhāraṁ āhārayato pasataṁ pasataṁ, yadi vā muggayūsaṁ yadi vā kulatthayūsaṁ yadi vā kaḷāyayūsaṁ yadi vā hareṇukayūsaṁ, adhimattakasimānaṁ patto kāyo hoti. Моё тело стало неимоверно истощено.
Seyyathāpi nāma āsītikapabbāni vā kāḷapabbāni vā; evamevassu me aṅgapaccaṅgāni bhavanti tāyevappāhāratāya. Из-за того, что я так мало ел, мои члены тела стали похожи на соединённые части стеблей лозы или стеблей бамбука.
Seyyathāpi nāma oṭṭhapadaṁ; evamevassu me ānisadaṁ hoti tāyevappāhāratāya. Из-за того, что я так мало ел, мои ягодицы стали похожи на верблюжье копыто…
Seyyathāpi nāma vaṭṭanāvaḷī; evamevassu me piṭṭhikaṇṭako uṇṇatāvanato hoti tāyevappāhāratāya. мой позвоночник выступал, словно ожерелье из бусин…
Seyyathāpi nāma jarasālāya gopānasiyo oluggaviluggā bhavanti; evamevassu me phāsuḷiyo oluggaviluggā bhavanti tāyevappāhāratāya. мои рёбра выперли наружу, будто балки старого сарая без крыши...
Seyyathāpi nāma gambhīre udapāne udakatārakā gambhīragatā okkhāyikā dissanti; evamevassu me akkhikūpesu akkhitārakā gambhīragatā okkhāyikā dissanti tāyevappāhāratāya. Из-за того, что я так мало ел, блеск моих глаз утонул в глазницах, точно блеск воды, что утонул в глубоком колодце.
Seyyathāpi nāma tittakālābu āmakacchinno vātātapena samphuṭito hoti sammilāto; evamevassu me sīsacchavi samphuṭitā hoti sammilātā tāyevappāhāratāya. Из-за того, что я так мало ел, кожа моей головы сморщилась и иссохла, подобно тому как зелёная горькая тыква высыхает и сморщивается на солнце и ветре.
So kho ahaṁ, rājakumāra, ‘udaracchaviṁ parimasissāmī’ti piṭṭhikaṇṭakaṁyeva pariggaṇhāmi, ‘piṭṭhikaṇṭakaṁ parimasissāmī’ti udaracchaviṁyeva pariggaṇhāmi. Yāvassu me, rājakumāra, udaracchavi piṭṭhikaṇṭakaṁ allīnā hoti tāyevappāhāratāya. Из-за того, что я так мало ел, кожа моего живота настолько прилипла к позвоночнику, что когда я трогал живот, то касался также и позвоночника, а когда я трогал позвоночник, то касался также и кожи живота.
So kho ahaṁ, rājakumāra, ‘vaccaṁ vā muttaṁ vā karissāmī’ti tattheva avakujjo papatāmi tāyevappāhāratāya. Из-за того, что я так мало ел, если я мочился или испражнялся, я там же падал лицом вниз.
So kho ahaṁ, rājakumāra, imameva kāyaṁ assāsento pāṇinā gattāni anumajjāmi. Tassa mayhaṁ, rājakumāra, pāṇinā gattāni anumajjato pūtimūlāni lomāni kāyasmā papatanti tāyevappāhāratāya. Из-за того, что я так мало ел, если я хотел расслабить тело, потерев его части руками, сгнившие у корней волосы выпадали с моего тела по мере того, как я его растирал.
Apissu maṁ, rājakumāra, manussā disvā evamāhaṁsu: ‘kāḷo samaṇo gotamo’ti, Люди, видя меня, говорили: «Отшельник Готама – чёрный».
ekacce manussā evamāhaṁsu: ‘na kāḷo samaṇo gotamo, sāmo samaṇo gotamo’ti. Другие говорили: «Отшельник Готама не чёрный. Он коричневый».
Ekacce manussā evamāhaṁsu: ‘na kāḷo samaṇo gotamo, napi sāmo, maṅguracchavi samaṇo gotamo’ti. Ещё другие говорили: «Отшельник Готама ни чёрный, ни коричневый, у отшельника Готамы золотистая кожа».
Yāvassu me, rājakumāra, tāva parisuddho chavivaṇṇo pariyodāto upahato hoti tāyevappāhāratāya. Вот как сильно испортился чистый и яркий цвет моей кожи – из-за того, что я так мало ел.
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘ye kho keci atītamaddhānaṁ samaṇā vā brāhmaṇā vā opakkamikā dukkhā tibbā kharā kaṭukā vedanā vedayiṁsu, etāvaparamaṁ nayito bhiyyo. «Какие бы жрецы и отшельники в прошлом ни испытывали болезненных, мучительных, пронзающих чувств из-за старания, это [моё болезненное чувство] – наивысшее, сильнее его нет. Какие бы жрецы и отшельники будущего ни испытали болезненных, мучительных, пронзающих чувств из-за старания, это [моё болезненное чувство] – наивысшее, сильнее его нет. Какие бы жрецы и отшельники настоящего ни испытывали болезненных, мучительных, пронзающих чувств из-за старания, это [моё болезненное чувство] – наивысшее, сильнее его нет.
Yepi hi keci anāgatamaddhānaṁ samaṇā vā brāhmaṇā vā opakkamikā dukkhā tibbā kharā kaṭukā vedanā vedayissanti, etāvaparamaṁ nayito bhiyyo.
Yepi hi keci etarahi samaṇā vā brāhmaṇā vā opakkamikā dukkhā tibbā kharā kaṭukā vedanā vedayanti, etāvaparamaṁ nayito bhiyyo.
Na kho panāhaṁ imāya kaṭukāya dukkarakārikāya adhigacchāmi uttari manussadhammā alamariyañāṇadassanavisesaṁ; Но этими мучительными аскезами я не достиг какого-либо сверхчеловеческого состояния, какого-либо отличия в знании и видении, достойного благородных.
siyā nu kho añño maggo bodhāyā’ti. Может ли существовать иной путь к просветлению?»
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘abhijānāmi kho panāhaṁ pitu sakkassa kammante sītāya jambucchāyāya nisinno vivicceva kāmehi vivicca akusalehi dhammehi savitakkaṁ savicāraṁ vivekajaṁ pītisukhaṁ paṭhamaṁ jhānaṁ upasampajja viharitā; «Я помню, как однажды, когда мой отец из клана Сакьев работал, я сидел в прохладной тени миртового дерева, и тогда, отстранённый от чувственных удовольствий, отстранённый от неблагих состояний [ума], я вошёл и пребывал в первой джхане, которая сопровождалась направлением и удержанием [ума на объекте медитации] с восторгом и удовольствием, что возникли из-за [этой] отстранённости.
siyā nu kho eso maggo bodhāyā’ti. Могло ли это быть путём к просветлению?»
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, satānusāri viññāṇaṁ ahosi: Вслед за этим воспоминанием пришло озарение:
‘eseva maggo bodhāyā’ti. «Воистину, это путь к просветлению!»
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘kiṁ nu kho ahaṁ tassa sukhassa bhāyāmi yaṁ taṁ sukhaṁ aññatreva kāmehi aññatra akusalehi dhammehī’ti? «Так почему я боюсь этого удовольствия [джханы], которое не имеет ничего общего ни с чувственным удовольствием, ни с неблагими состояниями [ума]?»
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘na kho ahaṁ tassa sukhassa bhāyāmi yaṁ taṁ sukhaṁ aññatreva kāmehi aññatra akusalehi dhammehī’ti. «Я не боюсь этого удовольствия, ведь оно не имеет ничего общего ни с чувственным удовольствием, ни с неблагими состояниями [ума]».
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘na kho taṁ sukaraṁ sukhaṁ adhigantuṁ evaṁ adhimattakasimānaṁ pattakāyena. Yannūnāhaṁ oḷārikaṁ āhāraṁ āhāreyyaṁ odanakummāsan’ti. «Непросто достичь этого удовольствия с настолько истощённым телом. Что, если я приму какую-нибудь твёрдую пищу – немного варёного риса и каши?»
So kho ahaṁ, rājakumāra, oḷārikaṁ āhāraṁ āhāresiṁ odanakummāsaṁ. Так я принял твёрдую пищу – немного варёного риса и каши.
Tena kho pana maṁ, rājakumāra, samayena pañcavaggiyā bhikkhū paccupaṭṭhitā honti: В то время пять монахов, которые ухаживали за мной, думали:
‘yaṁ kho samaṇo gotamo dhammaṁ adhigamissati taṁ no ārocessatī’ti. «Если наш отшельник Готама достигнет какого-либо высшего состояния, он скажет нам».
Yato kho ahaṁ, rājakumāra, oḷārikaṁ āhāraṁ āhāresiṁ odanakummāsaṁ, atha me te pañcavaggiyā bhikkhū nibbijja pakkamiṁsu: Но когда они увидели, как я ем твёрдую пищу – немного варёного риса и каши, – они в отвращении покинули меня, думая так:
‘bāhulliko samaṇo gotamo padhānavibbhanto, āvatto bāhullāyā’ti. «Отшельник Готама теперь живёт в роскоши. Он оставил своё старание и вернулся к роскоши».
So kho ahaṁ, rājakumāra, oḷārikaṁ āhāraṁ āhāretvā balaṁ gahetvā vivicceva kāmehi …pe… paṭhamaṁ jhānaṁ upasampajja vihāsiṁ. И затем, когда я поел твёрдой пищи и восполнил силы, отстранённый от чувственных удовольствий, отстранённый от неблагих состояний [ума], я вошёл и пребывал в первой джхане, которая сопровождалась направлением и удержанием [ума на объекте медитации] с восторгом и удовольствием, что возникли из-за [этой] отстранённости.
Vitakkavicārānaṁ vūpasamā … dutiyaṁ jhānaṁ … С угасанием направления и удержания [ума на объекте] я вошёл и пребывал во второй джхане...
tatiyaṁ jhānaṁ … третьей джхане...
catutthaṁ jhānaṁ upasampajja vihāsiṁ. четвёртой джхане...
So evaṁ samāhite citte parisuddhe pariyodāte anaṅgaṇe vigatūpakkilese mudubhūte kammaniye ṭhite āneñjappatte pubbenivāsānussatiñāṇāya cittaṁ abhininnāmesiṁ. Когда мой ум стал таким сосредоточенным, очищенным, ярким, безупречным, избавленным от недостатков, гибким, податливым, устойчивым и непоколебимым, я направил его к знанию воспоминаний прошлых жизней.
So anekavihitaṁ pubbenivāsaṁ anussarāmi, seyyathidaṁ—ekampi jātiṁ dvepi jātiyo …pe… iti sākāraṁ sauddesaṁ anekavihitaṁ pubbenivāsaṁ anussarāmi. Я вспомнил свои многочисленные прошлые жизни. Одну, две, три, четыре, пять, десять, двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят, сто, тысячу, сто тысяч, многие циклы свёртывания мира, многие циклы развёртывания мира, многие циклы свёртывания и развёртывания мира. Так я вспомнил свои многочисленные прошлые жизни в подробностях и деталях.
Ayaṁ kho me, rājakumāra, rattiyā paṭhame yāme paṭhamā Это было первым истинным знанием, которое я обрёл в первую стражу ночи.
vijjā adhigatā, avijjā vihatā, vijjā uppannā; tamo vihato, āloko uppanno—yathā taṁ appamattassa ātāpino pahitattassa viharato. Неведение было выдворено; истинное знание появилось; тьма была выдворена, возник свет – так происходит с тем, кто пребывает прилежным, старательным и решительным.
So evaṁ samāhite citte parisuddhe pariyodāte anaṅgaṇe vigatūpakkilese mudubhūte kammaniye ṭhite āneñjappatte sattānaṁ cutūpapātañāṇāya cittaṁ abhininnāmesiṁ. Когда мой ум стал таким сконцентрированным, очищенным, ярким, незапятнанным, лишенным нечистоты, гибким, покоренным, устойчивым и погруженным в неколебимость, я направил к знанию смерти и перерождения существ.
So dibbena cakkhunā visuddhena atikkantamānusakena satte passāmi cavamāne upapajjamāne hīne paṇīte suvaṇṇe dubbaṇṇe sugate duggate yathākammūpage satte pajānāmi …pe… Посредством божественного видения, очищенного и превосходящего человеческое, я увидел как существа покидают жизнь и перерождаются, и распознал низменных и высоких, прекрасных и уродливых, в счастливых уделах и в несчастливых уделах. Я понял, как существа переходят [из жизни в жизнь] в соответствии с их поступками.
ayaṁ kho me, rājakumāra, rattiyā majjhime yāme dutiyā vijjā adhigatā, avijjā vihatā, vijjā uppannā; tamo vihato, āloko uppanno—yathā taṁ appamattassa ātāpino pahitattassa viharato. Это было вторым истинным знанием, которое я обрёл в среднюю стражу ночи. Неведение было выдворено; истинное знание появилось; тьма была выдворена, возник свет – так происходит с тем, кто пребывает прилежным, старательным и решительным.
So evaṁ samāhite citte parisuddhe pariyodāte anaṅgaṇe vigatūpakkilese mudubhūte kammaniye ṭhite āneñjappatte āsavānaṁ khayañāṇāya cittaṁ abhininnāmesiṁ. Когда мой ум стал таким сконцентрированным — очищенным, ярким, незапятнанным, лишенным нечистоты, гибким, покоренным, устойчивым и погруженным в неколебимость, я направил его к знанию уничтожения пятен [умственных загрязнений].
So ‘idaṁ dukkhan’ti yathābhūtaṁ abbhaññāsiṁ …pe… ‘ayaṁ dukkhanirodhagāminī paṭipadā’ti yathābhūtaṁ abbhaññāsiṁ; Я напрямую познал в соответствии с действительностью: «Вот страдание... Вот возникновение страдания... Вот прекращение страдания... Вот Путь ведущий к прекращению страдания»...
‘ime āsavā’ti yathābhūtaṁ abbhaññāsiṁ …pe… ‘ayaṁ āsavanirodhagāminī paṭipadā’ti yathābhūtaṁ abbhaññāsiṁ. Я напрямую познал в соответствии с действительностью: «Это – пятна [загрязнений ума]... Это – происхождение пятен… Это – прекращение пятен… Это – путь, ведущий к прекращению пятен».
Tassa me evaṁ jānato evaṁ passato kāmāsavāpi cittaṁ vimuccittha, bhavāsavāpi cittaṁ vimuccittha, avijjāsavāpi cittaṁ vimuccittha. Когда я узнал и увидел это, мой ум освободился от пятна чувственного желания, от пятна существования, от пятна неведения.
Vimuttasmiṁ vimuttamiti ñāṇaṁ ahosi. Когда он освободился, пришло знание: «Он освобождён».
‘Khīṇā jāti, vusitaṁ brahmacariyaṁ, kataṁ karaṇīyaṁ, nāparaṁ itthattāyā’ti abbhaññāsiṁ. Я напрямую познал: «Рождение уничтожено, святая жизнь прожита, сделано то, что следовало сделать, не будет более появления в каком-либо состоянии существования».
Ayaṁ kho me, rājakumāra, rattiyā pacchime yāme tatiyā Это было третьим истинным знанием, которое я обрёл в последнюю стражу ночи.
vijjā adhigatā, avijjā vihatā, vijjā uppannā; tamo vihato, āloko uppanno—yathā taṁ appamattassa ātāpino pahitattassa viharato. Неведение было выдворено; истинное знание появилось; тьма была выдворена, возник свет – так происходит с тем, кто пребывает прилежным, старательным и решительным.
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘adhigato kho myāyaṁ dhammo gambhīro duddaso duranubodho santo paṇīto atakkāvacaro nipuṇo paṇḍitavedanīyo. «Это Дхамма, которой я достиг, – глубока, трудно узреть её, трудно понять, [она] умиротворённа и возвышенна, недостижима одним лишь рассуждением, утончённа, может быть пережита [только] мудрыми.
Ālayarāmā kho panāyaṁ pajā ālayaratā ālayasammuditā. Но это поколение наслаждается привязанностью, лелеет наслаждение в привязанности, радуется привязанности.
Ālayarāmāya kho pana pajāya ālayaratāya ālayasammuditāya duddasaṁ idaṁ ṭhānaṁ yadidaṁ—idappaccayatāpaṭiccasamuppādo. Такому поколению эту истину трудно узреть, то есть специфическую обусловленность, зависимое возникновение.
Idampi kho ṭhānaṁ duddasaṁ—yadidaṁ sabbasaṅkhārasamatho sabbūpadhipaṭinissaggo taṇhākkhayo virāgo nirodho nibbānaṁ. И эту истину [ему] также трудно узреть, то есть, успокоение всех формаций, оставление всех обретений, уничтожение жажды, бесстрастие, прекращение, ниббану.
Ahañceva kho pana dhammaṁ deseyyaṁ, pare ca me na ājāneyyuṁ, so mamassa kilamatho, sā mamassa vihesā’ti. Если бы я стал учить Дхамме и [при этом] другие не поняли бы меня, это было бы утомительно для меня, это было бы хлопотно».
Apissu maṁ, rājakumāra, imā anacchariyā gāthāyo paṭibhaṁsu pubbe assutapubbā: И в этой связи такие поразительные строфы, никогда не слышанные прежде, спонтанно пришли ко мне:
‘Kicchena me adhigataṁ, Довольно с меня Дхамме учить,
halaṁ dāni pakāsituṁ; Что даже мне далась нелегко.
Rāgadosaparetehi, Не сможет её никогда воспринять
nāyaṁ dhammo susambudho. Жаждой и злобою кто лишь живёт.
Paṭisotagāmiṁ nipuṇaṁ, Окрашенный жаждой, окутанный тьмой,
gambhīraṁ duddasaṁ aṇuṁ; Не сможет глубокую Дхамму узреть,
Rāgarattā na dakkhanti, Она глубока, утончённа, трудна,
tamokhandhena āvuṭā’ti. И против течения мира идёт.
Itiha me, rājakumāra, paṭisañcikkhato appossukkatāya cittaṁ namati no dhammadesanāya. Когда я помыслил так, мой ум склонился к бездействию, а не к обучению [других] Дхамме.
Atha kho, rājakumāra, brahmuno sahampatissa mama cetasā cetoparivitakkamaññāya etadahosi: И тогда, монахи, Брахма Сахампати, [напрямую] познав своим собственным умом мысль в моём уме, подумал:
‘nassati vata bho loko; vinassati vata bho loko. Yatra hi nāma tathāgatassa arahato sammāsambuddhassa appossukkatāya cittaṁ namati no dhammadesanāyā’ti. «Ах! Мир пропал! Мир падёт! Ведь ум Татхагаты, совершенного и полностью просветлённого, склоняется к бездействию, а не к обучению Дхамме».
Atha kho, rājakumāra, brahmā sahampati—seyyathāpi nāma balavā puriso samiñjitaṁ vā bāhaṁ pasāreyya pasāritaṁ vā bāhaṁ samiñjeyya; evameva—brahmaloke antarahito mama purato pāturahosi. И тогда, также быстро, как сильный человек мог бы распрямить согнутую руку или согнуть распрямлённую, Брахма Сахампати исчез из мира брахм и возник передо мной.
Atha kho, rājakumāra, brahmā sahampati ekaṁsaṁ uttarāsaṅgaṁ karitvā yenāhaṁ tenañjaliṁ paṇāmetvā maṁ etadavoca: Закинув внешнее одеяние за плечо, встав на правое колено, сложив ладони в почтительном приветствии ко мне, он сказал:
‘desetu, bhante, bhagavā dhammaṁ, desetu sugato dhammaṁ. «Уважаемый, пусть Благословенный обучает Дхамме. Пусть Высочайший обучает Дхамме.
Santi sattā apparajakkhajātikā assavanatāya dhammassa parihāyanti; Есть существа, у которых мало пыли в глазах и которые падут, поскольку не услышат Дхамму.
bhavissanti dhammassa aññātāro’ti. Будут те, которые поймут Дхамму».
Idamavoca, rājakumāra, brahmā sahampati; Так сказал Брахма Сахампати.
idaṁ vatvā athāparaṁ etadavoca: И сказав это, он далее добавил:
‘Pāturahosi magadhesu pubbe, В прошлом возникла Магадхов среди
Dhammo asuddho samalehi cintito; Ложная Дхамма от тех, кто нечист.
Apāpuretaṁ amatassa dvāraṁ, Так распахни же в Бессмертное дверь,
Suṇantu dhammaṁ vimalenānubuddhaṁ. Пусть же услышат ту Дхамму они, что Не-Имеющий-Пятен открыл.
Sele yathā pabbatamuddhaniṭṭhito, Вот, как стоящий на пике горы
Yathāpi passe janataṁ samantato; Может увидеть людей всех вокруг,
Tathūpamaṁ dhammamayaṁ sumedha, Так же, Мудрейший, Всевидящий Взор,
Pāsādamāruyha samantacakkhu. В Дхаммы дворец вознесётся пускай.
Sokāvatiṇṇaṁ janatamapetasoko, Пусть Беспечальный узрит же людей,
Avekkhassu jātijarābhibhūtaṁ; Тех, что печалью поглощены, смертью, рождением кто угнетён.
Uṭṭhehi vīra vijitasaṅgāma, Восстань же, Герой! В бою победивший, вожак каравана,
Satthavāha aṇaṇa vicara loke; Скитайся же по миру, долг свой Отдавший,
Desassu bhagavā dhammaṁ, Учи своей Дхамме, о Благословенный,
Aññātāro bhavissantī’ti. Найдутся такие, кто сможет понять!
Atha khvāhaṁ, rājakumāra, brahmuno ca ajjhesanaṁ viditvā sattesu ca kāruññataṁ paṭicca buddhacakkhunā lokaṁ volokesiṁ. И тогда я, услышав просьбу Брахмы, из сострадания к существам обозрел мир оком Будды.
Addasaṁ kho ahaṁ, rājakumāra, buddhacakkhunā lokaṁ volokento satte apparajakkhe mahārajakkhe tikkhindriye mudindriye svākāre dvākāre suviññāpaye duviññāpaye appekacce paralokavajjabhayadassāvine viharante, appekacce na paralokavajjabhayadassāvine viharante. Обозрев мир оком Будды, я увидел существ, у которых мало пыли в глазах и много пыли в глазах, с сильными качествами и со слабыми качествами, с хорошими свойствами и с плохими свойствами, которых легко обучать и которых трудно обучать, и некоторых, кто пребывал в видении неодобрения и страха перед иным миром.
Seyyathāpi nāma uppaliniyaṁ vā paduminiyaṁ vā puṇḍarīkiniyaṁ vā appekaccāni uppalāni vā padumāni vā puṇḍarīkāni vā udake jātāni udake saṁvaḍḍhāni udakānuggatāni antonimuggaposīni, appekaccāni uppalāni vā padumāni vā puṇḍarīkāni vā udake jātāni udake saṁvaḍḍhāni udakānuggatāni samodakaṁ ṭhitāni, appekaccāni uppalāni vā padumāni vā puṇḍarīkāni vā udake jātāni udake saṁvaḍḍhāni udakā accuggamma ṭhitāni anupalittāni udakena; Подобно тому как в озере с голубыми, или красными, или белыми лотосами некоторые лотосы, которые родились и выросли в воде, расцветают, будучи погружёнными в воду, так и не взойдя над поверхностью воды, некоторые лотосы родились в воде, растут в воде и покоятся на поверхности воды; и некоторые лотосы, которые родились в воде и росли в воде, всходят над водой и находятся там, будучи не замочены водой.
evameva kho ahaṁ, rājakumāra; buddhacakkhunā lokaṁ volokento addasaṁ satte apparajakkhe mahārajakkhe tikkhindriye mudindriye svākāre dvākāre suviññāpaye duviññāpaye, appekacce paralokavajjabhayadassāvine viharante, appekacce na paralokavajjabhayadassāvine viharante.
Atha khvāhaṁ, rājakumāra, brahmānaṁ sahampatiṁ gāthāya paccabhāsiṁ: Тогда я ответил Брахме Сахампати строфой:
‘Apārutā tesaṁ amatassa dvārā, Открыты в Бессмертное для них врата:
Ye sotavanto pamuñcantu saddhaṁ; Пусть ухо склоняющий веру взрастит.
Vihiṁsasaññī paguṇaṁ na bhāsiṁ, Предвидев проблемы, я, Брахма, молчал
Dhammaṁ paṇītaṁ manujesu brahme’ti. О Дхамме возвышенной и уточнённой.
Atha kho, rājakumāra, brahmā sahampati ‘katāvakāso khomhi bhagavatā dhammadesanāyā’ti maṁ abhivādetvā padakkhiṇaṁ katvā tatthevantaradhāyi. И тогда Брахма Сахампати подумал: «Благословенный согласился с моей просьбой обучать Дхамме». Затем он поклонился мне и исчез прямо на том самом месте.
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘kassa nu kho ahaṁ paṭhamaṁ dhammaṁ deseyyaṁ? «Кого мне следует первого научить Дхамме?
Ko imaṁ dhammaṁ khippameva ājānissatī’ti? Кто поймёт эту Дхамму быстро?»
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘ayaṁ kho āḷāro kālāmo paṇḍito viyatto medhāvī dīgharattaṁ apparajakkhajātiko. «Алара Калама мудр, умён, проницателен. Долгое время у него было мало пыли в глазах.
Yannūnāhaṁ āḷārassa kālāmassa paṭhamaṁ dhammaṁ deseyyaṁ; Что, если я первого научу Дхамме Удакка Рамапутту?
so imaṁ dhammaṁ khippameva ājānissatī’ti. Он поймёт её быстро».
Atha kho maṁ, rājakumāra, devatā upasaṅkamitvā etadavoca: Тогда божества подошли ко мне и сказали:
‘sattāhakālaṅkato, bhante, āḷāro kālāmo’ti. «Уважаемый, Алара Калама скончался семь дней назад».
Ñāṇañca pana me dassanaṁ udapādi: И знание и видение [также] возникли во мне:
‘sattāhakālaṅkato āḷāro kālāmo’ti. «Алара Калама скончался семь дней назад».
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘mahājāniyo kho āḷāro kālāmo. «Велика утрата Алара Каламы.
Sace hi so imaṁ dhammaṁ suṇeyya, khippameva ājāneyyā’ti. Если бы он услышал эту Дхамму, он бы понял её быстро».
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘kassa nu kho ahaṁ paṭhamaṁ dhammaṁ deseyyaṁ? «Кого мне следует первого научить Дхамме?
Ko imaṁ dhammaṁ khippameva ājānissatī’ti? Кто поймёт эту Дхамму быстро?»
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘ayaṁ kho udako rāmaputto paṇḍito viyatto medhāvī dīgharattaṁ apparajakkhajātiko. «Уддака Рамапутта мудр, умён, проницателен. Долгое время у него было мало пыли в глазах.
Yannūnāhaṁ udakassa rāmaputtassa paṭhamaṁ dhammaṁ deseyyaṁ; Что, если я первого научу Дхамме Удакка Рамапутту?
so imaṁ dhammaṁ khippameva ājānissatī’ti. Он поймёт её быстро».
Atha kho maṁ, rājakumāra, devatā upasaṅkamitvā etadavoca: Тогда божества подошли ко мне и сказали:
‘abhidosakālaṅkato, bhante, udako rāmaputto’ti. «Уважаемый, Уддака Рамапутта скончался прошлой ночью».
Ñāṇañca pana me dassanaṁ udapādi: И знание и видение [также] возникли во мне:
‘abhidosakālaṅkato udako rāmaputto’ti. «Уддака Рамапутта скончался прошлой ночью».
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘mahājāniyo kho udako rāmaputto. «Велика утрата Уддаки Рамапутты.
Sace hi so imaṁ dhammaṁ suṇeyya, khippameva ājāneyyā’ti. Если бы он услышал эту Дхамму, он бы понял её быстро».
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘kassa nu kho ahaṁ paṭhamaṁ dhammaṁ deseyyaṁ? «Кого мне следует первого научить Дхамме?
Ko imaṁ dhammaṁ khippameva ājānissatī’ti? Кто поймёт эту Дхамму быстро?»
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘bahukārā kho me pañcavaggiyā bhikkhū ye maṁ padhānapahitattaṁ upaṭṭhahiṁsu. «Монахи из группы пяти были очень полезны, они прислуживали мне, когда я был вовлечён в старания.
Yannūnāhaṁ pañcavaggiyānaṁ bhikkhūnaṁ paṭhamaṁ dhammaṁ deseyyan’ti. Что, если я первых научу Дхамме их?»
Tassa mayhaṁ, rājakumāra, etadahosi: И тогда я подумал:
‘kahaṁ nu kho etarahi pañcavaggiyā bhikkhū viharantī’ti. «Где сейчас проживают монахи из группы пяти?»
Addasaṁ khvāhaṁ, rājakumāra, dibbena cakkhunā visuddhena atikkantamānusakena pañcavaggiye bhikkhū bārāṇasiyaṁ viharante isipatane migadāye. И божественным глазом, очищенным и превосходящим человеческий, я увидел, что они проживали в Варанаси, в Оленьем парке, в Исипатане.
Atha khvāhaṁ, rājakumāra, uruvelāyaṁ yathābhirantaṁ viharitvā yena bārāṇasī tena cārikaṁ pakkamiṁ. Затем, монахи, когда я побыл в Урувеле столько, сколько считал нужным, я отправился странствовать переходами в направлении Варанаси.
Addasā kho maṁ, rājakumāra, upako ājīvako antarā ca gayaṁ antarā ca bodhiṁ addhānamaggappaṭipannaṁ. По дороге между Гаей и местом просветления меня увидел адживака Упака
Disvāna maṁ etadavoca: и сказал:
‘vippasannāni kho te, āvuso, indriyāni, parisuddho chavivaṇṇo pariyodāto. «Друг, черты [твоего лица] чисты, цвет твоей кожи чистый и яркий.
Kaṁsi tvaṁ, āvuso, uddissa pabbajito? Ko vā te satthā? Kassa vā tvaṁ dhammaṁ rocesī’ti? Под чьим [учительством] ты ушёл в бездомную жизнь, друг? Кто твой Учитель? Чьей Дхаммы ты придерживаешься?»
Evaṁ vutte, ahaṁ, rājakumāra, upakaṁ ājīvakaṁ gāthāhi ajjhabhāsiṁ: Я ответил Упаке строфами:
‘Sabbābhibhū sabbavidūhamasmi, Я тот, кто знает всё, кто всё преодолел,
Sabbesu dhammesu anūpalitto; Отбросив всё, ничем я не запачкан.
Sabbañjaho taṇhākkhaye vimutto, Освобождён я угасаньем жажды.
Sayaṁ abhiññāya kamuddiseyyaṁ. Если я [сам] познал всё это для себя,
Na me ācariyo atthi, Кого учителем тогда назвать могу?
sadiso me na vijjati; Нет у меня учителя, подобного мне нет.
Sadevakasmiṁ lokasmiṁ, В мирах со всеми божествами
natthi me paṭipuggalo. Соперника мне нет.
Ahañhi arahā loke, Никто со мною в этом мире не сравнится.
ahaṁ satthā anuttaro; Учитель [в этом мире] величайший.
Ekomhi sammāsambuddho, Один единственный я Просветлённый,
sītibhūtosmi nibbuto. Потухло пламя, полностью угасло.
Dhammacakkaṁ pavattetuṁ, И ныне направляюсь в город Каси,
Gacchāmi kāsinaṁ puraṁ; Чтоб привести в движение Дхаммы Колесо.
Andhībhūtasmiṁ lokasmiṁ, И в мире в том, что [снова] стал ослепшим,
Āhañchaṁ amatadundubhin’ti. Я собираюсь бить в Бессмертья барабан.
‘Yathā kho tvaṁ, āvuso, paṭijānāsi arahasi anantajino’ti. [Упака ответил]: «Судя по твоим заявлениям, друг, ты должен быть Вселенским Победителем».
‘Mādisā ve jinā honti, [Благословенный ответил]: Победоносные подобны мне,
ye pattā āsavakkhayaṁ; Достигли разрушения пятен.
Jitā me pāpakā dhammā, Все состояния плохие одолел,
tasmāhamupaka jino’ti. Вот почему, Упака, я победоносный.
Evaṁ vutte, rājakumāra, upako ājīvako ‘hupeyyapāvuso’ti vatvā sīsaṁ okampetvā ummaggaṁ gahetvā pakkāmi. Когда так было сказано, адживака Упака сказал: «Пусть будет так, друг». Покачав головой, он свернул на боковую дорогу и ушёл.
Atha khvāhaṁ, rājakumāra, anupubbena cārikaṁ caramāno yena bārāṇasī isipatanaṁ migadāyo yena pañcavaggiyā bhikkhū tenupasaṅkamiṁ. Далее, монахи, странствуя переходами, со временем я прибыл в Варанаси, в Олений парк, в Исипатану
Addasaṁsu kho maṁ, rājakumāra, pañcavaggiyā bhikkhū dūratova āgacchantaṁ. И подошёл к монахам из группы пяти. Монахи увидели меня издали
Disvāna aññamaññaṁ saṇṭhapesuṁ: и между собой решили:
‘ayaṁ kho, āvuso, samaṇo gotamo āgacchati bāhulliko padhānavibbhanto āvatto bāhullāya. «Друзья, вот идёт отшельник Готама, который проживает в роскоши, который отбросил своё старание, вернулся к роскоши.
So neva abhivādetabbo, na paccuṭṭhātabbo, nāssa pattacīvaraṁ paṭiggahetabbaṁ; Не следует кланяться ему, вставать перед ним, принимать его чашу и внешнее одеяние,
api ca kho āsanaṁ ṭhapetabbaṁ—sace so ākaṅkhissati nisīdissatī’ti. но можно приготовить для него сиденье. Если он захочет, может присесть».
Yathā yathā kho ahaṁ, rājakumāra, pañcavaggiye bhikkhū upasaṅkamiṁ tathā tathā pañcavaggiyā bhikkhū nāsakkhiṁsu sakāya katikāya saṇṭhātuṁ. Однако, когда я подошёл, те монахи не смогли сдержать своего уговора.
Appekacce maṁ paccuggantvā pattacīvaraṁ paṭiggahesuṁ. Appekacce āsanaṁ paññapesuṁ. Appekacce pādodakaṁ upaṭṭhapesuṁ. Один вышел повстречать меня и взял мою чашу и внешнее одеяние, другой приготовил сиденье, ещё другой выставил воду для [мытья] ног.
Api ca kho maṁ nāmena ca āvusovādena ca samudācaranti. Однако они обратились ко мне по имени и [словом] «друг».
Evaṁ vutte, ahaṁ, rājakumāra, pañcavaggiye bhikkhū etadavocaṁ: Когда так было сказано, я спросил их:
‘mā, bhikkhave, tathāgataṁ nāmena ca āvusovādena ca samudācaratha; «Монахи, не обращайтесь к Татхагате по имени и [словом] «друг».
arahaṁ, bhikkhave, tathāgato sammāsambuddho. Татхагата – совершенный, полностью просветлённый.
Odahatha, bhikkhave, sotaṁ. Amatamadhigataṁ ahamanusāsāmi, ahaṁ dhammaṁ desemi. Послушайте монахи, Бессмертное было достигнуто. Я буду наставлять вас, я буду учить вас Дхамме.
Yathānusiṭṭhaṁ tathā paṭipajjamānā nacirasseva—yassatthāya kulaputtā sammadeva agārasmā anagāriyaṁ pabbajanti, tadanuttaraṁ—brahmacariyapariyosānaṁ diṭṭheva dhamme sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharissathā’ti. Практикуя в соответствии с наставлением, реализовав для себя здесь и сейчас посредством прямого знания, вы вскоре войдёте и будете пребывать в высочайшей цели святой жизни, ради которой представители клана праведно оставляют жизнь домохозяйскую ради жизни бездомной».
Evaṁ vutte, rājakumāra, pañcavaggiyā bhikkhū maṁ etadavocuṁ: Когда так было сказано, монахи из группы пяти ответили мне так:
‘tāyapi kho tvaṁ, āvuso gotama, iriyāya tāya paṭipadāya tāya dukkarakārikāya nājjhagamā uttari manussadhammā alamariyañāṇadassanavisesaṁ; kiṁ pana tvaṁ etarahi bāhulliko padhānavibbhanto āvatto bāhullāya adhigamissasi uttari manussadhammā alamariyañāṇadassanavisesan’ti? «Друг Готама, поведением, практикой, исполнением аскез, которые ты предпринимал, ты не достиг каких-либо сверхчеловеческих состояний, какого-либо отличия в знании и видении, что достойно благородных. Поскольку ты теперь проживаешь в роскоши, оставив своё старание, вернувшись к роскоши, как могло произойти так, что ты достиг каких-либо сверхчеловеческих состояний, какого-либо отличия в знании и видении, что достойно благородных?»
Evaṁ vutte, ahaṁ, rājakumāra, pañcavaggiye bhikkhū etadavocaṁ: Когда так было сказано, я спросил их:
‘na, bhikkhave, tathāgato bāhulliko na padhānavibbhanto na āvatto bāhullāya. «Татхагата не проживает в роскоши, как и не оставил своего старания и не вернулся к роскоши.
Arahaṁ, bhikkhave, tathāgato sammāsambuddho. Татхагата – совершенный, полностью просветлённый.
Odahatha, bhikkhave, sotaṁ. Amatamadhigataṁ ahamanusāsāmi, ahaṁ dhammaṁ desemi. Послушайте монахи, Бессмертное было достигнуто. Я буду наставлять вас, я буду учить вас Дхамме.
Yathānusiṭṭhaṁ tathā paṭipajjamānā nacirasseva—yassatthāya kulaputtā sammadeva agārasmā anagāriyaṁ pabbajanti, tadanuttaraṁ—brahmacariyapariyosānaṁ diṭṭheva dhamme sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharissathā’ti. Практикуя в соответствии с наставлением, реализовав для себя здесь и сейчас посредством прямого знания, вы вскоре войдёте и будете пребывать в высочайшей цели святой жизни, ради которой представители клана праведно оставляют жизнь домохозяйскую ради жизни бездомной».
Dutiyampi kho, rājakumāra, pañcavaggiyā bhikkhū maṁ etadavocuṁ: И во второй раз монахи из группы пяти сказали мне:
‘tāyapi kho tvaṁ, āvuso gotama, iriyāya tāya paṭipadāya tāya dukkarakārikāya nājjhagamā uttari manussadhammā alamariyañāṇadassanavisesaṁ; kiṁ pana tvaṁ etarahi bāhulliko padhānavibbhanto āvatto bāhullāya adhigamissasi uttari manussadhammā alamariyañāṇadassanavisesan’ti? «Друг Готама, поведением, практикой… как могло произойти так, что ты достиг каких-либо сверхчеловеческих состояний, какого-либо отличия в знании и видении, что достойно благородных?»
Dutiyampi kho ahaṁ, rājakumāra, pañcavaggiye bhikkhū etadavocaṁ: И во второй раз я сказал им:
‘na, bhikkhave, tathāgato bāhulliko na padhānavibbhanto na āvatto bāhullāya. «Татхагата не проживает в роскоши… жизнь домохозяйскую ради жизни бездомной».
Arahaṁ, bhikkhave, tathāgato sammāsambuddho.
Odahatha, bhikkhave, sotaṁ. Amatamadhigataṁ ahamanusāsāmi, ahaṁ dhammaṁ desemi.
Yathānusiṭṭhaṁ tathā paṭipajjamānā nacirasseva—yassatthāya kulaputtā sammadeva agārasmā anagāriyaṁ pabbajanti, tadanuttaraṁ—brahmacariyapariyosānaṁ diṭṭheva dhamme sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharissathā’ti.
Tatiyampi kho, rājakumāra, pañcavaggiyā bhikkhū maṁ etadavocuṁ: И в третий раз монахи из группы пяти сказали мне:
‘tāyapi kho tvaṁ, āvuso gotama, iriyāya tāya paṭipadāya tāya dukkarakārikāya nājjhagamā uttari manussadhammā alamariyañāṇadassanavisesaṁ; kiṁ pana tvaṁ etarahi bāhulliko padhānavibbhanto āvatto bāhullāya adhigamissasi uttari manussadhammā alamariyañāṇadassanavisesan’ti? «Друг Готама, поведением, практикой… как могло произойти так, что ты достиг каких-либо сверхчеловеческих состояний, какого-либо отличия в знании и видении, что достойно благородных?»
Evaṁ vutte, ahaṁ, rājakumāra, pañcavaggiye bhikkhū etadavocaṁ: Когда так было сказано, я спросил их:
‘abhijānātha me no tumhe, bhikkhave, ito pubbe evarūpaṁ pabhāvitametan’ti? «Монахи, слышали ли вы, чтобы я говорил так прежде?»
‘No hetaṁ, bhante’. «Нет, уважаемый».
‘Arahaṁ, bhikkhave, tathāgato sammāsambuddho. «Монахи, Татхагата – совершенный, полностью просветлённый.
Odahatha, bhikkhave, sotaṁ. Amatamadhigataṁ ahamanusāsāmi, ahaṁ dhammaṁ desemi. Послушайте монахи, Бессмертное было достигнуто. Я буду наставлять вас, я буду учить вас Дхамме.
Yathānusiṭṭhaṁ tathā paṭipajjamānā nacirasseva—yassatthāya kulaputtā sammadeva agārasmā anagāriyaṁ pabbajanti, tadanuttaraṁ—brahmacariyapariyosānaṁ diṭṭheva dhamme sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja viharissathā’ti. Практикуя в соответствии с наставлением, реализовав для себя здесь и сейчас посредством прямого знания, вы вскоре войдёте и будете пребывать в высочайшей цели святой жизни, ради которой представители клана праведно оставляют жизнь домохозяйскую ради жизни бездомной».
Asakkhiṁ kho ahaṁ, rājakumāra, pañcavaggiye bhikkhū saññāpetuṁ. Я смог убедить монахов из группы пяти.
Dvepi sudaṁ, rājakumāra, bhikkhū ovadāmi. Tayo bhikkhū piṇḍāya caranti. И затем иногда я наставлял двух монахов, пока трое других ходили за подаяниями,
Yaṁ tayo bhikkhū piṇḍāya caritvā āharanti, tena chabbaggiyā yāpema. и мы шестеро жили на то, что те трое монахов приносили с хождения за подаяниями.
Tayopi sudaṁ, rājakumāra, bhikkhū ovadāmi, dve bhikkhū piṇḍāya caranti. Иногда я наставлял трёх монахов, пока другие двое ходили за подаяниями,
Yaṁ dve bhikkhū piṇḍāya caritvā āharanti tena chabbaggiyā yāpema. И мы шестеро жили на то, что те двое монахов приносили с хождения за подаяниями.
Atha kho, rājakumāra, pañcavaggiyā bhikkhū mayā evaṁ ovadiyamānā evaṁ anusāsiyamānā nacirasseva—yassatthāya kulaputtā sammadeva agārasmā anagāriyaṁ pabbajanti, tadanuttaraṁ—brahmacariyapariyosānaṁ diṭṭheva dhamme sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja vihariṁsū”ti. И затем монахи группы из пяти, вскоре после того, как они были обучены и наставлены мной, реализовав это для себя посредством прямого знания, здесь и сейчас вошли и пребывали в высочайшей цели святой жизни, ради которой представители клана праведно оставляют жизнь домохозяйскую ради жизни бездомной».
Evaṁ vutte, bodhi rājakumāro bhagavantaṁ etadavoca: Когда так было сказано, царевич Бодхи сказал Благословенному:
“kīva cirena nu kho, bhante, bhikkhu tathāgataṁ vināyakaṁ labhamāno—yassatthāya kulaputtā sammadeva agārasmā anagāriyaṁ pabbajanti, tadanuttaraṁ—brahmacariyapariyosānaṁ diṭṭheva dhamme sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja vihareyyā”ti? «Господин, когда монах находит Татхагату, который тренировал бы его, то сколько времени нужно на то, чтобы он, реализовав это для себя посредством прямого знания, здесь и сейчас вошёл бы пребывал в высочайшей цели святой жизни, ради которой представители клана праведно оставляют жизнь домохозяйскую ради жизни бездомной?»
“Tena hi, rājakumāra, taṁyevettha paṭipucchissāmi. Yathā te khameyya, tathā naṁ byākareyyāsi. «В этом случае, царевич, я задам тебе встречный вопрос. Отвечай так, как посчитаешь нужным.
Taṁ kiṁ maññasi, rājakumāra, Как ты думаешь, царевич?
kusalo tvaṁ hatthārūḷhe aṅkusagayhe sippe”ti? Умелый ли ты в искусстве владения прутом для подгонки во время езды на слоне?»
“Evaṁ, bhante, kusalo ahaṁ hatthārūḷhe aṅkusagayhe sippe”ti. «Да, уважаемый».
“Taṁ kiṁ maññasi, rājakumāra, «Как ты думаешь, царевич?
idha puriso āgaccheyya: Представь, как если бы сюда пришёл человек и подумал:
‘bodhi rājakumāro hatthārūḷhaṁ aṅkusagayhaṁ sippaṁ jānāti; «Царевич Бодхи знает искусство владения прутом для подгонки во время езды на слоне.
tassāhaṁ santike hatthārūḷhaṁ aṅkusagayhaṁ sippaṁ sikkhissāmī’ti. Я буду обучаться у него этому искусству».
So cassa assaddho; Если бы у него не было веры,
yāvatakaṁ saddhena pattabbaṁ taṁ na sampāpuṇeyya. то он бы не достиг того, что может быть достигнуто тем, у кого есть вера.
So cassa bahvābādho; Если бы у него было много болезней,
yāvatakaṁ appābādhena pattabbaṁ taṁ na sampāpuṇeyya. он бы не достиг того, что может быть достигнуто тем, кто свободен от болезней.
So cassa saṭho māyāvī; Если бы он был неискренним и лживым,
yāvatakaṁ asaṭhena amāyāvinā pattabbaṁ taṁ na sampāpuṇeyya. то он бы не достиг того, что может быть достигнуто тем, кто честный и искренний.
So cassa kusīto; Если бы он был ленив,
yāvatakaṁ āraddhavīriyena pattabbaṁ taṁ na sampāpuṇeyya. то он бы не достиг того, что может быть достигнуто тем, кто усерден.
So cassa duppañño; Если бы он не был мудрым,
yāvatakaṁ paññavatā pattabbaṁ taṁ na sampāpuṇeyya. то он бы не достиг того, что может быть достигнуто тем, кто мудр.
Taṁ kiṁ maññasi, rājakumāra, Как ты думаешь, царевич?
api nu so puriso tava santike hatthārūḷhaṁ aṅkusagayhaṁ sippaṁ sikkheyyā”ti? Мог бы этот человек обучаться у тебя искусству владения прутом для подгонки во время езды на слоне?»
“Ekamekenāpi, bhante, aṅgena samannāgato so puriso na mama santike hatthārūḷhaṁ aṅkusagayhaṁ sippaṁ sikkheyya, ko pana vādo pañcahaṅgehī”ti. «Господин, даже если бы у него был бы один такой недостаток, он не смог бы обучаться у меня, так что уж говорить о пяти?»
“Taṁ kiṁ maññasi, rājakumāra, «Как ты думаешь, царевич?
idha puriso āgaccheyya: Представь, как если бы сюда пришёл человек и подумал:
‘bodhi rājakumāro hatthārūḷhaṁ aṅkusagayhaṁ sippaṁ jānāti; «Царевич Бодхи знает искусство владения прутом для подгонки во время езды на слоне.
tassāhaṁ santike hatthārūḷhaṁ aṅkusagayhaṁ sippaṁ sikkhissāmī’ti. Я буду обучаться у него этому искусству».
So cassa saddho; Если бы у него была вера,
yāvatakaṁ saddhena pattabbaṁ taṁ sampāpuṇeyya. то он бы достиг того, что может быть достигнуто тем, у кого есть вера.
So cassa appābādho; Если бы у него не было много болезней,
yāvatakaṁ appābādhena pattabbaṁ taṁ sampāpuṇeyya. он бы достиг того, что может быть достигнуто тем, кто свободен от болезней.
So cassa asaṭho amāyāvī; Если бы он был честным и искренним,
yāvatakaṁ asaṭhena amāyāvinā pattabbaṁ taṁ sampāpuṇeyya. то он бы достиг того, что может быть достигнуто тем, кто честный и искренний.
So cassa āraddhavīriyo; Если бы он был усердным,
yāvatakaṁ āraddhavīriyena pattabbaṁ taṁ sampāpuṇeyya. то он бы достиг того, что может быть достигнуто тем, кто усерден.
So cassa paññavā; Если бы он был мудр,
yāvatakaṁ paññavatā pattabbaṁ taṁ sampāpuṇeyya. то он бы достиг того, что может быть достигнуто тем, кто мудр.
Taṁ kiṁ maññasi, rājakumāra, Как ты думаешь, царевич?
api nu so puriso tava santike hatthārūḷhaṁ aṅkusagayhaṁ sippaṁ sikkheyyā”ti? Мог бы этот человек обучаться у тебя искусству владения прутом для подгонки во время езды на слоне?»
“Ekamekenāpi, bhante, aṅgena samannāgato so puriso mama santike hatthārūḷhaṁ aṅkusagayhaṁ sippaṁ sikkheyya, ko pana vādo pañcahaṅgehī”ti. «Господин, даже если бы у него было хотя бы одно из этих качеств, он смог бы обучаться у меня, так что уж говорить о пяти?»
“Evameva kho, rājakumāra, pañcimāni padhāniyaṅgāni. «Точно также, царевич, есть эти пять факторов старания.
Katamāni pañca? Какие пять?
Idha, rājakumāra, bhikkhu saddho hoti; saddahati tathāgatassa bodhiṁ: Вот благородный ученик обладает верой, он верит в просветление Татхагаты:
‘itipi so bhagavā arahaṁ sammāsambuddho vijjācaraṇasampanno sugato lokavidū anuttaro purisadammasārathi satthā devamanussānaṁ buddho bhagavā’ti; «Благословенный – это тот, кто достиг совершенства, полностью просветлённый, совершенный в истинном знании и поведении, высочайший, знаток миров, непревзойдённый вожак тех, кто должен обуздать себя, учитель богов и людей, просветлённый, благословенный».
appābādho hoti appātaṅko samavepākiniyā gahaṇiyā samannāgato nātisītāya nāccuṇhāya majjhimāya padhānakkhamāya; Далее, он свободен от болезней и недугов, обладает хорошим пищеварением, которое ни слишком холодное, ни слишком тёплое, но среднее, а также способен выдержать нагрузку от старания.
asaṭho hoti amāyāvī yathābhūtaṁ attānaṁ āvikattā satthari vā viññūsu vā sabrahmacārīsu; Далее, он честный и искренний, он в соответствии с действительностью раскрывает себя Учителю и своим товарищам по святой жизни.
āraddhavīriyo viharati akusalānaṁ dhammānaṁ pahānāya kusalānaṁ dhammānaṁ upasampadāya, thāmavā daḷhaparakkamo anikkhittadhuro kusalesu dhammesu; Он усерден в оставлении неблагих состояний [ума] и в осуществлении благих состояний. Он твёрд, устойчив в старании, настойчив во взращивании благих состояний.
paññavā hoti udayatthagāminiyā paññāya samannāgato ariyāya nibbedhikāya sammādukkhakkhayagāminiyā. Он мудр. Он наделён мудростью в отношении возрастания и исчезновения – благородной, проникающей, ведущей к полному уничтожению страданий.
Imāni kho, rājakumāra, pañca padhāniyaṅgāni. Таковы пять факторов старания.
Imehi, rājakumāra, pañcahi padhāniyaṅgehi samannāgato bhikkhu tathāgataṁ vināyakaṁ labhamāno—Царевич, когда монах, который наделён этими пятью факторами старания, находит Татхагату, чтобы тренировать его, он может пребывать, [тренируясь],
yassatthāya kulaputtā sammadeva agārasmā anagāriyaṁ pabbajanti, tadanuttaraṁ—brahmacariyapariyosānaṁ diṭṭheva dhamme sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja vihareyya satta vassāni. семь лет, после чего, реализовав это для себя посредством прямого знания, здесь и сейчас он войдёт и будет пребывать в высочайшей цели святой жизни, ради которой представители клана праведно оставляют жизнь домохозяйскую ради жизни бездомной.
Tiṭṭhantu, rājakumāra, satta vassāni. Но отставим в сторону эти семь лет, царевич.
Imehi pañcahi padhāniyaṅgehi samannāgato bhikkhu tathāgataṁ vināyakaṁ labhamāno—Когда монах, который наделён этими пятью факторами старания находит Татхагату, чтобы тренировать его, он может пребывать, [тренируясь],
yassatthāya kulaputtā sammadeva agārasmā anagāriyaṁ pabbajanti, tadanuttaraṁ—brahmacariyapariyosānaṁ diṭṭheva dhamme sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja vihareyya chabbassāni … шесть лет, после чего, реализовав это для себя посредством прямого знания, здесь и сейчас он войдёт и будет пребывать в высочайшей цели святой жизни, ради которой представители клана праведно оставляют жизнь домохозяйскую ради жизни бездомной.
pañca vassāni …
cattāri vassāni …
tīṇi vassāni …
dve vassāni …
ekaṁ vassaṁ. ...один год...
Tiṭṭhatu, rājakumāra, ekaṁ vassaṁ. Но отставим в сторону один год, царевич.
Imehi pañcahi padhāniyaṅgehi samannāgato bhikkhu tathāgataṁ vināyakaṁ labhamāno—Царевич, когда монах, который наделён этими пятью факторами старания, находит Татхагату, чтобы тренировать его, он может пребывать, [тренируясь],
yassatthāya kulaputtā sammadeva agārasmā anagāriyaṁ pabbajanti, tadanuttaraṁ—brahmacariyapariyosānaṁ diṭṭheva dhamme sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja vihareyya satta māsāni. семь месяцев, после чего, реализовав это для себя посредством прямого знания, здесь и сейчас он войдёт и будет пребывать в высочайшей цели святой жизни, ради которой представители клана праведно оставляют жизнь домохозяйскую ради жизни бездомной.
Tiṭṭhantu, rājakumāra, satta māsāni.
Imehi pañcahi padhāniyaṅgehi samannāgato bhikkhu tathāgataṁ vināyakaṁ labhamāno—
yassatthāya kulaputtā sammadeva agārasmā anagāriyaṁ pabbajanti, tadanuttaraṁ—
brahmacariyapariyosānaṁ diṭṭheva dhamme sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja vihareyya cha māsāni …
pañca māsāni …
cattāri māsāni …
tīṇi māsāni …
dve māsāni …
ekaṁ māsaṁ …
aḍḍhamāsaṁ.
Tiṭṭhatu, rājakumāra, aḍḍhamāso.
Imehi pañcahi padhāniyaṅgehi samannāgato bhikkhu tathāgataṁ vināyakaṁ labhamāno—
yassatthāya kulaputtā sammadeva agārasmā anagāriyaṁ pabbajanti, tadanuttaraṁ—
brahmacariyapariyosānaṁ diṭṭheva dhamme sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja vihareyya satta rattindivāni.
Tiṭṭhantu, rājakumāra, satta rattindivāni.
Imehi pañcahi padhāniyaṅgehi samannāgato bhikkhu tathāgataṁ vināyakaṁ labhamāno—
yassatthāya kulaputtā sammadeva agārasmā anagāriyaṁ pabbajanti, tadanuttaraṁ—
brahmacariyapariyosānaṁ diṭṭheva dhamme sayaṁ abhiññā sacchikatvā upasampajja vihareyya cha rattindivāni …
pañca rattindivāni …
cattāri rattindivāni …
tīṇi rattindivāni …
dve rattindivāni …
ekaṁ rattindivaṁ. ...дин день и [одну] ночь...
Tiṭṭhatu, rājakumāra, eko rattindivo. Но отставим в сторону дин день и [одну] ночь, царевич.
Imehi pañcahi padhāniyaṅgehi samannāgato bhikkhu tathāgataṁ vināyakaṁ labhamāno sāyamanusiṭṭho pāto visesaṁ adhigamissati, pātamanusiṭṭho sāyaṁ visesaṁ adhigamissatī”ti. Когда монах, который наделён этими пятью факторами старания находит Татхагату, чтобы тренировать его, то тогда, получив наставления вечером, он может прийти к отличию [уже] утром. Получив наставление утром, он может прийти к отличию [уже] вечером».
Evaṁ vutte, bodhi rājakumāro bhagavantaṁ etadavoca: Когда так было сказано, царевич Бодхи сказал Благословенному:
“aho buddho, aho dhammo, aho dhammassa svākkhātatā. «О, Будда! О, Дхамма! О, как прекрасно провозглашена Дхамма!
Yatra hi nāma sāyamanusiṭṭho pāto visesaṁ adhigamissati, pātamanusiṭṭho sāyaṁ visesaṁ adhigamissatī”ti. Ведь тот, кто получил наставления вечером, может прийти к отличию [уже] утром, а тот, кто получил наставления утром, может прийти к отличию [уже] вечером».
Evaṁ vutte, sañjikāputto māṇavo bodhiṁ rājakumāraṁ etadavoca: Когда так было сказано, брахманский ученик Саньджикапутта сказал царевичу Бодхи:
“evameva panāyaṁ bhavaṁ bodhi: «Господин Бодхи говорит: «О, Будда! О, Дхамма! О, как прекрасно провозглашена Дхамма!»
‘aho buddho, aho dhammo, aho dhammassa svākkhātatā’ti ca vadeti;
atha ca pana na taṁ bhavantaṁ gotamaṁ saraṇaṁ gacchati dhammañca bhikkhusaṅghañcā”ti. Но он не говорит: «Я принимаю прибежище в господине Готаме, а также в Дхамме и в Сангхе монахов».
“Mā hevaṁ, samma sañjikāputta, avaca; mā hevaṁ, samma sañjikāputta, avaca. «Я не говорю так, дорогой Саньджикапутта, я не говорю так.
Sammukhā metaṁ, samma sañjikāputta, ayyāya sutaṁ, sammukhā paṭiggahitaṁ”. Я слышал и выучил это из уст своей матери:
“Ekamidaṁ, samma sañjikāputta, samayaṁ bhagavā kosambiyaṁ viharati ghositārāme. Однажды Благословенный проживал в Косамби в Парке Гхоситы.
Atha kho me ayyā kucchimatī yena bhagavā tenupasaṅkami; upasaṅkamitvā bhagavantaṁ abhivādetvā ekamantaṁ nisīdi. Ekamantaṁ nisinnā kho me ayyā bhagavantaṁ etadavoca: И тогда моя мать, будучи беременной, отправилась к Благословенному, поклонилась ему, села рядом и сказала ему:
‘yo me ayaṁ, bhante, kucchigato kumārako vā kumārikā vā so bhagavantaṁ saraṇaṁ gacchati dhammañca bhikkhusaṅghañca. «Уважаемый, царевич или царевна в моей утробе, не важно кто, принимает прибежище в Благословенном, прибежище в Дхамме, и прибежище в Сангхе монахов.
Upāsakaṁ taṁ bhagavā dhāretu ajjatagge pāṇupetaṁ saraṇaṁ gatan’ti. Пусть Благословенный помнит [ребёнка] как мирского последователя, принявшего в нём прибежище с этого дня и на всю жизнь».
Ekamidaṁ, samma sañjikāputta, samayaṁ bhagavā idheva bhaggesu viharati susumāragire bhesakaḷāvane migadāye. А также однажды Благословенный проживал здесь, в стране Бхаггов, в Сунсумарагире, в роще Бхесакалы, в Оленьем Парке.
Atha kho maṁ dhāti aṅkena haritvā yena bhagavā tenupasaṅkami; upasaṅkamitvā bhagavantaṁ abhivādetvā ekamantaṁ aṭṭhāsi. Ekamantaṁ ṭhitā kho maṁ dhāti bhagavantaṁ etadavoca: И тогда моя нянька, носившая меня на бедре, отправилась к Благословенному, поклонилась ему, встала рядом и сказала ему:
‘ayaṁ, bhante, bodhi rājakumāro bhagavantaṁ saraṇaṁ gacchati dhammañca bhikkhusaṅghañca. «Уважаемый, этот царевич Бодхи принимает прибежище в Благословенном, прибежище в Дхамме и прибежище в Сангхе монахов.
Upāsakaṁ taṁ bhagavā dhāretu ajjatagge pāṇupetaṁ saraṇaṁ gatan’ti. Пусть Благословенный помнит его как мирского последователя, принявшего в нём прибежище с этого дня и на всю жизнь».
Esāhaṁ, samma sañjikāputta, tatiyakampi bhagavantaṁ saraṇaṁ gacchāmi dhammañca bhikkhusaṅghañca. И теперь, дорогой Саньджикапутта, в третий раз я принимаю прибежище в Благословенном, прибежище в Дхамме и прибежище в Сангхе монахов.
Upāsakaṁ maṁ bhagavā dhāretu ajjatagge pāṇupetaṁ saraṇaṁ gatan”ti. Пусть Благословенный помнит меня как мирского последователя, принявшего в нём прибежище с этого дня и на всю жизнь».
Bodhirājakumārasuttaṁ niṭṭhitaṁ pañcamaṁ.